— Я благодарю вас, Глеб Христофорович.
— Глеб Романович, — поправил, улыбнувшись, тот.
— Я благодарен за доверие. В наши времена это…
— Да полноте, Исак Исаевич, в этой дыре… К тому же вполне возможно, что тайное скоро может стать явью. Российский пролетариат активно поддерживал революцию у немцев в девятнадцатом, и сейчас наше правительство не скрывает этого. Я недавно из Германии, там ещё всё кипит, хотя тюрьмы переполнены недовольными, те, кто уцелел и на свободе, поражение врагу не простят и уже готовятся к новым сражениям. Немцы — народ упорный, я сумел убедиться, и, поверьте, они чем-то… наверное, неукротимым духом и стремлением к свободе, похожи на нас, русских. Мировой пролетариат тоже на их стороне. Всё ещё может развернуться в обратную сторону. Бумеранг, запущенный немецкими коммунистами в восемнадцатом, вернётся и ударит так, что звон отзовётся во многих странах…[84]
— Вы большевик?
— А как же!
— Вы изменились даже в политических воззрениях, Глеб Христофорович.
— Не бойтесь меня.
— Я старый человек. Чего и кого мне опасаться? Властям, со своими старорежимными философствованиями на краю империи я не причиню никакого вреда. И не мыслю об этом в своих трактатах, как вы выразились. Так, иронизирую от скуки над собственными незрелыми идиллиями. Финита ля комедия, да и только.
Они помолчали.
Корновский затушил окурок в банку, подкрутил лампу светлее. Язычок враз закоптил. Хозяин бросился ему помогать, устраняя копоть.
— Вот и наша жизнь стариковская, — запричитал он, — изменять своим принципам, взглядам опасно, мы если и вспыхнем на миг, то враз и закоптим, а там и потухнем…
— Ох, милый, добрый мой Исак Исаевич, — обнял его за плечи Корновский, — вы напоминаете мне древнего мудреца Диогена из той бочки. — Он обвёл комнату взглядом. — Закупорившись от происходящего в мире, продолжаете баловаться своими выдуманными истинами. Они убаюкивают вас, а жизнь ускользает вперёд. Давайте всё же поведайте лучше о себе. Как вы? Всё это время вы слушали меня. — Он снова плеснул в свою чашку коньяку. — Вас, вижу, тоже потрепало. Прячете, значит, листики? Упаковываете свою жизнь в бумагу и прячете. Грустно.
Он запрокинул чашку, выпив содержимое одним глотком, нараспев продекламировал:
Старик смахнул вдруг набежавшую нежданную слезу, стыдясь, отвернулся:
— Вареньку, жёнушку вашу, мы схоронили.
— Знаю. Сообщили с запозданием, да и не было меня в стране.
— Так и жила одна. Скончалась тихо. В забытье. От тифа. Как сознания лишилась, рассказывала София, за ней ходившая, так и сгорела. За гробом никого. Я, Софка, да ваша дочка Евгения.
— Где лежит?
— Я уж и не найду. Тогда тифозных каждый день пачками в землю клали. В одну яму порой. Но Женечка маму не позволила… Тут, Глебушка, такое было!.. Я сам-то своего дома лишился при пожаре. Вымерли все мои ближние, словно одной безжалостной косой подрезанные, а ночью дом подпалили, как прокажённое место. Думали, злодеи, что нет в живых никого. Я чудом выполз. Как спасся от огня, не помню. Приютила вот здесь, — он поклонился стенам, — родственница дальняя, Софа, чай нам подавала, когда у меня собирались, помните? Напевала под рояль "Розу чайную". Славный такой голосок. Забыли?
Корновский качнул головой, полез ковыряться в закуске.
— Конечно. Столько лет… Вы юношей тогда… глаза помню, у вас блистали, лицо от них светилось… В бой рвались… За волю, за правду, справедливость…
Корновский дожевал, откинулся на спинку стула, закрыл глаза.
— А я вот здесь… Недавно навещали… из чека.
— Гэпэу.
— Да-да. С обыском.
— И что же? — лениво поднял веки Корновский, он начал дремать.
— А что у меня? Голые стены.
— Это они перед судом над эсерами всех бывших шерстили. Слышали о суде?
— Ну как же! Докатилось и до нас. По улицам митинговали. Про нашу дыру не забыли.
— Значит, вспомнили и про вас?
— Что взять со старика, который одной ногой за порогом. Для формы, конечно, всё перевернули, а я, как чуял — записки-то свои в собачьей конуре схоронил.
— Вот, значит, как. Зачищают они до последнего. Как велено было.
— Угаров постарался. Так я думаю.
— Угаров? Вадим!
— Он ведь власть большую имеет в губкоме. Поэтому, помня ваше прошлое, поспешил с Евгенией расторгнуть отношения. Про вас-то, конечно, достоверных сведений не имел. Прознает, где вам быть приходилось, за голову схватится. Это существо отвратительное!
84
23.08.1923 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) Радек предложил организовать новое вооружённое восстание в Германии. Сталин высказался скептически, но всё было решено создать комитет для подготовки такого восстания под руководством Радека. В последствии ввиду неблагоприятной политической обстановки восстание было отменено.