В апреле под большим секретом Ленина доставили на Ходынское поле в Солдатенковскую больницу. Пациент сильно переживал; кто-кто, а он прекрасно знал Кобу, умевшего разделываться с политическими соперниками чужими руками, поэтому пациент потребовал, чтобы операцию делали иностранцы и желательно немцы в присутствии высокопоставленных лиц, тоже соображавших в медицине. Кобу покорёжило от явного недоверия, но он сдержался, потому что не задумывал творить худого дела на глазах всего мира. За происходящим в Кремле, за болезнью вождя первой на планете победившей революции следили не только вся страна, а всё цивилизованное человечество. Коба отдавал отчёт, что рискует и сам, что его судьба, как политического деятеля, висит на волоске и полностью зависит от результатов операции. Случись с пациентом непоправимое, в последствиях обвинят только его одного. Убил, зарезал — а больше ничего не скажут.
Но он сознательно пошёл на это. Ему осточертело ждать, играть затянувшуюся и мучительную комедию, корча из себя страдающего клеврета подле постели умирающего короля, жаловаться членам Политбюро, что терпение его выслушивать мольбы больного о яде небезгранично, он сам может свихнуться рассудком.
И всё же Кобе хватило мудрости, чтобы подавить пожирающие его тщеславные помыслы.
За операцией поручено было следить известному знатоку медицинских тонкостей наркому здравоохранения Семашко, которого Ленин уважал и ценил, познакомившись ещё в Женеве до революции, тот остановил выбор на немецком профессоре Борхарде и русском хирурге Розанове — старшем враче хирургического отделения больницы. Операция была проведена блестяще и завершилась успешно…
Коба попытался затянуться табаком, погрузившись во всё тяжкое, забыл про трубку, нянчил в зубах уже потухшую. Чертыхнувшись, попытался присесть в кресло, разжечь табак, но, вздрогнув от острой боли в ноге, замер. Это внезапно стреляющая и прошивающая весь позвоночник острая боль появлялась лишь в затянувшиеся часы бессонных ночей и отпускала под утро, когда, измучившись, он мог доковылять под обжигающий горячий душ. Тогда забывалось, что нога короче другой, и чтобы оставаться незамеченным в недуге, он подкладывал под пятки кружки картона, что с трудом сгибается в локте высыхающая левая рука и пальцы скрючились на ней, не разгибаясь. Всё это было известно лишь Надежде, надоедавшей требованиями обратиться к врачу, но он с детства пугался их всех, угодив однажды под фаэтон[103] и особо возненавидев последнего, регулярно обследовавшего его уже после больницы в гимназии. Тот, сам уродистый горбатый старикашка, подозревая воспитанников в гомосексуализме, с пристрастием всех допрашивал, изгаляясь в исследованиях голых подростков. Извращенца позже нашли с проломленным черепом в канаве, но полицейский урядник, догадываясь, чьих рук дело, не стал копаться в грязных подробностях…
Боль в ноге не отпускала, надежды на горячий душ не было, и он, всё же раскурив трубку и кое-как вытянув ноги, пристроился на кресле. В памяти невольно всплыли события, когда он едва не свалился на пол от этой адской боли, прострелившей его впервые. Грохнулся бы, не подхвати его Ворошилов. Верный Клим, хотя и прилично выпивший вместе с ним с расстройства после жестокой взбучки, устроенной им обоим председателем Совнаркома, оказался, как всегда, рядом.
А отвечать дружкам пришлось за то, что натворили под Царицыном летом восемнадцатого, в самый разгар Гражданской.
Генерал Краснов рвался к городу во главе Войска Донского. Для удержания в руках важного пункта, снабжавшего республику нефтью и продовольствием, наркомвоенмор Троцкий создал Северо-Кавказский военный округ, укомплектовав его опытными военспецами и политическими кадрами, руководил которыми бывший царский генерал-лейтенант Снесарев, добровольно перешедший на сторону большевиков. Коба оказался там, посланный руководить продовольственными вопросами, Ворошилов попал во главе группы войск, пробивавшихся с боями с Украины.
103
Лёгкая коляска с откидным верхом, позднее — тип легкового автомобиля, имеющий кузов с откидным верхом.