— Задумка верная, но времени упущено много, в реке сомы, как раз в таких заманихах у кустов, а на берегу голодного зверья полно, лисицы да волки рыщут стаями. Надежд никаких.
— Ладно, — отмахнулся, хмыкнув, Осинский, — проверим, а вдруг повезёт утопленникам. Так что с Булычёвым? Мне бежать надо.
— Спасибо, Марк Эдуардович, за заботу, — затушив окурок и с ненавистью, как червя надоевшего, втоптал его сапогом Сивко. — Мне самому раскрутить это дело надо. Обойдусь.
— Доказать хочешь, что не глупей других?
— Есть мыслишки, Марк Эдуардович, не зря же я на койке больничной бока вылёживал, голова незанятой оставалась.
— Ну бывай, умник. Только помни, Якову Михайловичу результат нужен. Боюсь, требовать станет — мы возвернуться не успеем.
Платон не лукавил, соображений на счёт нападения у него накопилось достаточно, версии рождались одна за другой, но многие умирали, оставляя лишь горечь в беснующемся сознании. Поделиться, посоветоваться было не с кем. Не хватало Льва Соломоновича. С ним бы он юлить не стал, а высказав, что засело в голове, ответ от Верховцева услышал бы достойный и разумный.
И ещё не доставало Платону одного человечка. В Верке Сидоровой, в хромоножке, прислуге Гертруды Карловны, нужда имелась, но та не появлялась на улице, не встречалась и на базаре, куда забегал Сивко, — знал, та рыскала там порой в поисках провизии. Интересовал Платона один вопрос — не задержался ли на жительство в особняке кто-либо из тех гостей, которых приводил на ночлег старый еврей Исай Заславский. От самого бывшего учителя услышать правдивого ответа он не надеялся, а беспокоить грозную Гертруду Карловну не решался, помня её нрав и больше всего опасаясь, что вдруг начнёт сама она его пытать по поводу долгого отсутствия Верховцева. Словом, приходилось ждать появления прислужки, однако состоявшийся разговор с Осинским натолкнул Платона на новую мысль, показавшуюся ему весьма здравой, и, отправившись провожать сотрудников ГПУ, укладывавшихся в лодки, он, расцеловавшись с агентом Снегурцовым, возглавлявшим эту часть отряда, решил поболтать с любопытствующим происходящим народом, выбравшимся из ближайшего жилья на берег. Его интересовала прежде всего мужская половина, глазеющая на отплывающие лодки. Во-первых, их рассуждения представлялись Платону толковыми, хотя и немногословными, во-вторых, их ответы на его вопросы вызывали доверие, не то, что беспорядочная трескотня, перебивавших друг дружку болтушек, тут же засыпавших интересующегося степенного дядьку пустобрёхством.
Отплывающие скрылись из виду, а любопытствующие разбежались, когда Сивко набрёл на дремавшего старичка с затухшей самокруткой, готовой выскочить из жёлтых его пальцев в любой момент. Пригревшись в лёгком тулупчике в лучах не закатившегося ещё солнышка, тот не подавал признаков жизни, и Платону потребовалось немало усилий привлечь его внимание и разговорить. Старожил, подбодрившись от поднесённого огонька, любезно поблагодарил за дорогие папиросы, назвался Тимофеем Сидоровичем и оказался настоящим кладезем находок, интересовавших Сивко. Он знал хозяев всех лодок, только что отплывших с отрядом, и охотно назвал скупердяев, пожалевших своей "байды[115]" для нужного дела "государевым людям", так он уважительно поименовал сотрудников ГПУ.
Но самой важной удачей, отчего Платон, притулившийся к деду и тоже лениво покуривавший, едва не подскочил на ноги, стала услышанная им история, случившаяся с Тимофеем Сидоровичем на днях. Точную дату тот вспомнить не смог, как ни старался, а вот троих незнакомцев, либо в стельку пьяных, либо уставших, высадившихся из одной лодки поздно под вечер, не забыл. Лодку они с большим трудом выволокли на берег, причём мучились с этим двое, третий без движений лежал на днище и лишь стонал. Словно мешок, болезного взвалил на плечи один, а второй, так же, как Сивко, угостил его папироской и сунул к глазам наган, пригрозив, что приехал к дружку поблизости и каждый вечер будет навещать деда, а руки у него длинные, если сбрехнёт, дотянется до всех, а соседей спалит. Разбойничает народ под городом, а добычу привозят своим, подмечал сообразительный Тимофей Сидорович, в этот раз, видать, не зафартило, уж больно сильно стонал тот, которого из лодки вытащили. Кто как выглядел, вспомнить он и не пытался, — глаз не тот, по этой причине и лодку, на которой приплыли, показать не мог, а вот направление, куда отправились двое с третьим на плече, указал сразу, не мешкая. Приметной выглядела та местность и от берега недалеко — высилось там одинокое строение.