Вернемся к воспоминаниям Б.П. Грабовского.
«...Обед был вкусный, обильный.
- Так вот, друзья, хочу сказать вам несколько слов, – продолжал Розинг, – прежде чем показать гранки своей книги, на которую возлагаю столь большие надежды. Как вам известно, вся философия делится на два лагеря – материалистов и идеалистов. Каждая школа – я не говорю о различных внутренних направлениях – имеет свою теорию.
- Философия – это лженаука, – сказал я. – Настоящий ученый признает только законы природы, физику и интегралы.
- Вот и видно, что ты судишь о философии как урядник войска Донского у Чехова, – с досадой произнес Пискунов. – Вообще, странностей у тебя хоть отбавляй...
Допили чай и перешли в кабинет. Там было не так светло, как в столовой. Может быть, причиной этому были тяжелые портьеры. На полу лежал толстый ковер. Розинг пригласил нас к большому письменному столу-бюро и указал на кресла, но мне понравился круглый крутящийся табурет, какой обычно бывает у роялей.
- Вернемся к моей книге, – начал Розинг. – У советской власти тоже есть теоретический фундамент – это диалектический и исторический материализм. Без фундамента теории не может существовать никакая власть. Если опыт обнаружит, что теоретический фундамент партии или власти ложен, то эту власть ничто не спасет[8]. Недаром Энгельс сказал, что опыт – пробный камень диалектики. Так вот, в числе китов диалектического материализма есть один наиболее важный: палка о двух концах, или в вольном переводе – «всякая вещь имеет свою противоположность». До некоторой степени это оправдывается: мужчины – женщины, плюс и минус. А тяготение! Раз есть тяготение, то неизбежно должно быть и антитяготение, то есть отталкивание. Я сел за подсчеты, они оказались довольно любопытными...
Я с интересом смотрел на Бориса Львовича: до сих пор подобные вопросы никогда не приходили мне в голову...»
Мог ли предполагать Борис Павлович Грабовский, что эти встречи с Розингом не повторятся? Вряд ли. Тем более он не мог знать, что тема, которую они обсуждают, станет для Розинга роковой, а ведь он говорил о ней не только с Грабовским и Пискуновым. При желании в те годы любую мысль можно было перевернуть с ног на голову, что, в конце концов, и погубило Б.Л. Розинга: недоброжелатели всегда умели недобросовестно использовать во зло слова, сказанные для добра. Через 6 лет Б.Л. Розинга сожжет ГУЛАГ...
ПРОЩАЛЬНЫЙ УЖИН
Уехал в Саратов В.А. Попов. Грабовский пригласил Б.Л. Розинга к себе на квартиру, которую временно снимал в Ленинграде. Он так описывает свою последнюю с ним встречу.
«Был ясный зимний день, небо по-весеннему синее, маленькие облачка, точно кусочки гигроскопической ваты, плыли по нему. Это был один из таких дней, которые как будто зовут куда-то вдаль, для дикой жизни, полной всяких приключений.
Добродушная старушка, хозяйка квартиры, и ее четыре дочери, по просьбе Н.Г. Пискунова и моей, приготовили прекрасный ужин. Мы ждали Розинга и жалели только о том, что нет с нами Виктора Александровича Попова, который поставив опыт на телефоте, уехал в Саратов на работу...
В это время пришли Розинг с Лидией.
А вот и сваха пришла! – весело воскликнул Розинг, пожимая всем руки. – Это вы мне, Грабовский, должны быть благодарны за то, что женились на хорошенькой метисочке, – подмигнул он мне.
- Ах, Борис Львович, какая же я метисочка! – недовольно отозвалась Лидия. – Я – русская, коренная ленинградка.
- А мама-то кто была? Шведка! То-то! Ну, хорошо, хорошо, не сердитесь, я Борису польстить хотел – знаю, как он любит все заграничное, – шутил Борис Львович.
- Положим, не все заграничное люблю... – начал было я, но Николай Георгиевич Пискунов перебил:
- Позвольте помочь вам снять вашу знаменитую шубу.
- Воистину знаменитую, – подхватил Розинг. – Вы знаете, – обратился он ко всем нам, – на первом моем докладе о телефоте я так увлекся, что, выходя в вестибюле вместе с Поповым, надел его пальто, а он – мою шубу. Кстати, он провожал меня, и только когда мы подошли к дому, то заметили это!... – Он засмеялся и закашлялся. – Однако, крепкие у вас сигареты, Николай Георгиевич.
- Н-да! – важно пробасил Пискунов, пуская новый клуб дыма. – Гаванна!
- Черт курил, дымом жинку уморил, – проворчал я и, вскочив на стул, открыл форточку.