— А «сорок» как будет, дядя Ваня?
— Четрьдесять…
Как-то под вечер Сашко Сороковой зашел на самаринский баз[15].
— Здравствуй, товарищ Четрьдесять, — приветствовал его мальчик.
Сашко улыбнулся, а Дундич рассмеялся: вот, оказывается, почему мальчик интересовался, как по-сербски будет «сорок»!
Однажды, когда Мария готовила ужин, Шурик застал Дундича одного в хате. Мальчик по привычке подошел к нему, сел на колени и, увидев в глазах Дундича слезы, воскликнул:
— Тебя зовут храбрым, а ты плачешь, как маленький.
Он привык видеть Дундича веселым, а тут вдруг слезы. Мальчик побежал на кухню к Марии.
— Зачем дядю Ваню обидела? Он плачет…
Мария бросилась в горницу. За столом, склонив голову, сидел Дундич. По щекам катились слезы. Он не стыдился их.
— Ваня, что с тобой?
— Со мной ничего, — глухо произнес Дундич. — Меня пули не берут, а Колю Руднева взяли… Под Бекетовкой кадеты убили. Какой человек! Он для меня братом был.
— Не горюй, Ваня, — Мария вынула носовой платок и бережно провела им по лицу Дундича.
В тот вечер они собирались просить у Анны Григорьевны материнского благословения, хотели договориться о дне свадьбы, но разговор не состоялся.
Перед Дундичем все время стоял Коля Руднев — его наставник, командир и друг.
Всю ночь над Колдаировом лил дождь. К утру густая пелена, покрывавшая небо, исчезла. Выглянуло солнце. Его лучи падали на землю, и природа вновь заиграла всем своим многообразием красок. Но на душе у Дундича было невесело. Получен приказ оставить Колдаиров. Дундич заскочил к Самариным, чтобы проститься с Марией, сказать, что скоро вернется и что к Новому году они сыграют свадьбу, но поговорить ему с ней не пришлось.
Увидев Дундича, Марийка спряталась за дверь (она белила горницу, ее лицо и руки были в мелу. В таком виде ей не хотелось показываться Дундичу). Она только слышала короткий разговор матери с Дундичем.
Анна Григорьевна сказала, что дочка ушла в степь и вернется к полудню.
— Прощевайте, Анна Григорьевна, — глухо произнес Дундич. — Уходим с хутора. Передайте Марийке — пусть дожидается…
Анна Григорьевна готова была сказать Дундичу, что пошутила, что Марийка никуда не ушла, что она в хате. Она сейчас ей скажет: «Марийка, выходи, не время шутки шутить», но Дундич уже припустил своего коня.
Девушка бросилась за ним, но догнать его было невозможно.
…В хутор под барабанный бой вступала пехота Мамонтова.
Друга любить — себя не щадить
Стрепухову доложили о возвращении Дундича.
— В бурке девицу привез, — сообщил ординарец. — Сам видел — калач-баба. В околоток[16] ее поместил.
Вскоре явился и Дундич.
— Все хорошо, — сказал он, сбрасывая с плеча мохнатую бурку.
— Кому, может, и хорошо, а тебе плохо будет. — И, не ожидая, что на это ответит Дундич, Стрепухов, хмурясь, спросил:
— За бабой ездил?
— За юбками не гоняюсь.
— В Колдаирове был?
— Там не был.
— У кого гостевал?
— У Мамонтова…
— Отставить! — оборвал Стрепухов. — С тобой командир полка разговаривает. Говори, что за бабу привез, где взял?
— У Мамонтова украл.
— Украл? Что, своих мало? — Стрепухов грубо выругался.
— Не для себя, а для Сорокового привез. Врача в полку нет, фельдшера на тот свет взяли. Если бы не эта дамочка, парень кончиться мог. Вот я и…
— Рассказывай по порядку, как было.
Было это так. Когда Стрепухова вызвали к телефону, Дундич вышел к лошадям. Возле коней находился Шпитальный.
— Товарищ Дундич, с Сороковым бида! Лежить ранетый, а пулю выколупать никому. Пропадае хлопэць.
— Где он?
— В околоток видвезлы.
Дундич — на коня. Шпитальный — за ним.
Околоток помещался в бывшем кулацком доме. В одной его половине лежали раненые и больные, в другой находилась семья фельдшера. Самого фельдшера не было в живых. Осколок снаряда, угодивший в санитарную повозку, сразил его насмерть. Нового фельдшера не прислали, и вся полковая медицина держалась на рослом санитаре атлетического телосложения. Он стоял возле корчившегося Сорокового, держа в руке скальпель, не зная, что с ним делать.
— Да что я в медицине? — оправдывался санитар. — Принести да вынести. Отправить бы его в город, да с места трогать нельзя. Пропадает парень.
— Не пропадет!
— А вы в нашем деле разбираетесь?
— Нет, а помочь берусь.
Сашко перестал стонать. На его бледном лице вспыхнул луч надежды. Сашко верил Дундичу и знал, что тот слов на ветер не бросает.