Совсем другие чувства вызывает изучение предыстории действующих лиц повествования. У противоборствующих сторон – сельских жителей и ведьм – в сердцах одинаково мучительный груз тяжёлой жизни.
В первой главе главный герой так размышляет о жителях Переброда: «Но… или перебродские крестьяне отличались какой-то особенной, упорной несообщительностью, или я не умел взяться за дело, – отношения мои с ними ограничивались только тем, что, увидев меня, они ещё издали снимали шапки, а поравнявшись со мной, угрюмо произносили: “Гай буг”, что должно было обозначать: “Помогай бог”. Когда же я пробовал с ними разговориться, то они глядели на меня с удивлением, отказывались понимать самые простые вопросы и всё порывались целовать у меня руки – старый обычай, оставшийся от польского крепостничества».
От Второго раздела Речи Посполитой до отмены крепостного права прошло шестьдесят восемь лет. Помещиками в Волынской губернии на протяжении первых лет после отмены крепостного права оставались присягнувшие на верность императору поляки, а аграрное законодательство ещё долгое время было польским: его меняли постепенно.
Иван Тимофеевич упоминает и русских военнослужащих, совсем не брезгующих привитым помещиками раболепием: «К тому же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому же самому конторщику из унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы мужикам свои огромные красные лапы…»
Жизнь местного населения после перехода в состав Российской империи и отмены крепостного права формально изменилась, но по сути своей осталась такой же тяжёлой и полной унижений. Выделенных крестьянам земельных наделов было недостаточно. Кроме того, бывшие крепостные потеряли право пользоваться лесом и выгоном, когда их землю отделили от земель помещиков. Крестьяне не могли платить подать выращенными продуктами, с них требовали большие деньги, что вынуждало брать деньги в долг и возвращать их с процентами. В результате многие крестьяне становились должниками ростовщиков[1]. Неспособные расплатиться с долгами и покрыть свои даже базовые потребности люди не могли чувствовать себя свободными, независимыми. Страх перед влиятельными и богатыми толкал их на рабскую угодливость.
Не легче жилось и главным героиням повести. Олеся с бабушкой не местные. Главный герой догадывается об этом с первой встречи с ними.
Так, Куприн сравнивает Олесю с местными девушками: «В ней не было ничего похожего на местных “дивчат”, лица которых под уродливыми повязками, прикрывающими сверху лоб, а снизу рот и подбородок, носят такое однообразное, испуганное выражение». Олеся, не знавшая рабства – настоящего или духовного – лишена внутренних ограничений. А вот на перебродских ровесницах героини глубоко отпечатались жизни их предков – крепостных крестьян.
По свидетельству старожил Казимирки, знакомых с повестью Куприна, прототипом Олеси могла быть Соломия, местная жительница, которая умела колдовать, снимать порчу и гадать на картах.
Иван Тимофеевич отмечает и особенную манеру речи Мануйлихи, бабушки Олеси. На просьбу главного героя угостить его молоком она отвечает отказом и объясняет: «И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас не держим. Устал – посиди, никто тебя из хаты не гонит. Знаешь, как в пословице говорится: “Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать, а обедать к вам мы и сами догадаемся”. Так-то вот…» Это убедило Ивана Тимофеевича, «что старуха действительно пришлая в этом крае; здесь не любят и не понимают хлёсткой, уснащённой редкими словцами речи, которой так охотно щеголяет краснобай-северянин».
Олесе с ней, очевидно, чужды местные культура, язык. Они по-другому выглядят, одеваются, разговаривают и ведут себя. Этого достаточно, чтобы попасть в социальную изоляцию без всякого колдовства. Даже своё прозвище Мануйлиха бабушка Олеси получила, вероятно, от озлобленных крестьян. Греческим именем Мануйла называли льстецов и обманщиков из-за сходства со словами «манить», «обман» и другими однокоренными[2].
1
Боброва С. П. Последствия отмены крепостного права в России для дворянства и крестьянства. Международный журнал экспериментального образования. 2016. № 9–2. С. 325–327.