Некоторые комнаты ему доступны, многие заперты, а некоторые – например, так называемый мостик, который ему показали в первый день заточения в этом Аиде прямых углов, – охраняют черные шипастые игрушки под названием роквеки или боевеки Пояса. Одиссей видел их в те месяцы, когда они помогали защищать Илион и ахейский лагерь от ярости богов, и знает, что у них нет чести. Это просто машины, применяющие другие машины против машин. Беда в том, что они гораздо больше и тяжелее Одиссея, снабжены встроенным оружием и непробиваемыми панцирями, а у него отняли и меч, и доспехи. Если больше ничто не поможет, он попытается отнять оружие у кого-нибудь из боевеков, но лишь когда исчерпает другие средства. Владеть оружием – мастерство, коему следует учиться и в коем следует упражняться, – эту истину Одиссей, сын Лаэрта, усвоил еще в раннем детстве. И он не знает, как управляться с тяжелым, незаостренным, тупоносым оружием роквеков.
В помещении, где громко ревут машины и ездят вверх-вниз огромные цилиндры, ахеец беседует с чудищем, похожим на гигантского металлического краба. Каким-то образом Одиссей понимает, что существо слепо, но прекрасно находит дорогу без помощи глаз. Герой встречал на своем веку немало храбрых мужей, утративших зрение, посещал немало слепых гадателей и оракулов, наделенных взамен даром предвидения.
– Я хочу обратно под стены Трои, – говорит он. – Чудовище, сейчас же верни меня туда.
Краб рокочет. Он изъясняется на языке Одиссея, на языке цивилизованных людей, но так отвратительно, что слова звучат как грохот прибоя о камни – или как стук огромных поршней наверху, – а не как человеческая речь.
– Впереди… у меня… у нас… долгое странствие… о благородный… Одиссей, достопочтенный сын Лаэрта. Когда оно скончается… порешится… кончится… мы надеемся отвернуть… возвратить тебя… к Пенелопе и Телемаху.
«Как смеет эта одушевленная железяка коснуться имен моей жены и ребенка своим невидимым языком», – думает Одиссей. Будь у него хоть самый тупой меч, хоть самая простая дубина, он разбил бы ненавистную тварь на куски, раскроил бы ей панцирь и вырвал этот язык.
Одиссей уходит от чудовищного краба и отправляется на поиски стеклянного пузыря, в котором видны звезды.
На сей раз они неподвижны. И не мерцают. Одиссей кладет загрубелые ладони на холодное стекло:
– Афина, богиня… пою великую, бессмертную Афину[29], голубоокую, божественную деву, богиню мудрости, богиню грозных сил, необоримую защитницу градов… услышь мою мольбу.
Эгидоносная, всемощна Тритогена, которую родил сам Дий многосоветный, покрытая златой, сияющей броней… услышь мою мольбу.
Оцепенение объяло всех богов… когда из Зевсовой главы священной… исторглась, копием великим потрясая, во основаниях вострепетал Олимп, под крепостью ея… услышь мою мольбу.
О громовержцева эгидоносна дщерь… о мудрость воплощенна, слух ко мне склони благоприятный… услышь мою мольбу.
Одиссей открывает серые глаза, но видит лишь немигающие звезды да собственное отражение.
Третий день полета от Фобоса и Марса.
Далекий наблюдатель – скажем, некто, глядящий на «Королеву Маб» в мощный оптический телескоп с орбитального земного кольца, – увидел бы копейный наконечник, составленный из опутанных решетками сфер, овалов, резервуаров, ярко раскрашенных прямоугольников, многораструбовых реактивных двигателей, соединенных по четыре, и массы черных бакикарбоновых шестиугольников, – все это нанизано на стержень из цилиндрических жилых отсеков и балансирует на колонне из атомных вспышек растущей яркости.
Манмут идет в лазарет навестить Хокенберри. Человек быстро выздоравливает, отчасти благодаря процессу Грвского, заполнившему послеоперационную палату на десять коек запахом грозы. Манмут принес цветы из обширной оранжереи «Королевы Маб»: по сведениям из банков его памяти, так полагалось делать в дорубиконовом двадцать первом веке, откуда родом Хокенберри – или хотя бы его ДНК. При виде букета схолиаст смеется и говорит, что, насколько он помнит, ему еще никогда не дарили цветов. Однако он добавляет, что его память о прошлой жизни на Земле – его настоящей жизни университетского ученого, а не схолиаста богов – далеко не полна.
– Большая удача, что ты квитировался на «Королеву Маб», – говорит Манмут. – Больше нигде не нашлось бы анатомических познаний и хирургических навыков, чтобы тебя вылечить.
– Или паукообразного моравека-хирурга, – подхватывает Хокенберри. – Мог ли я знать, знакомясь с Ретроградом Синопессеном, что через двадцать четыре часа он спасет меня от смерти? Чего только не случается!
29
….