Когда Хокенберри говорит, что хочет навестить Одиссея, Манмут объясняет, что грек в носовом астрогационном пузыре, и ведет Хокенберри туда. Хокенберри понимает, что моравека надо бы отослать – лучше принести извинения и, возможно, подвергнуться побоям без свидетелей, – но, видимо, трусливая природа ученого берет верх, и он позволяет Манмуту следовать за собой. Уж точно моравек не даст Одиссею разорвать его в клочки, даже если тот имеет на это полное моральное право.
Астрогационный пузырь – это круглый стол в океане звезд. К столу присоединены три стула. За один, просунув босые ноги между перекладин, зацепился Одиссей. Когда «Королева Маб» поворачивает (в последние сутки это происходит часто), звезды проносятся с такой быстротой, что еще несколько часов назад Хокенберри побежал бы на поиски бортовых пакетов, но сейчас его это ничуть не смущает, как будто он с детства существовал в свободном падении. С Одиссеем, по-видимому, творится то же самое, ибо ахеец опустошил три винных калебаса из девяти или десяти, привязанных к столу длинными шнурами. Одиссей щелчком отсылает один гостю. Несмотря на пустой желудок, Хокенберри не может отвергнуть жест примирения. К тому же вино отменное.
– Артефактоиды ферментируют его и выдерживают где-то на своем безбожном корабле, – говорит Одиссей. – Пей, человеческий артефакт. Присоединяйся к нам, моравек.
Последние слова он обращает к Манмуту, который занял один из стульев, но от вина отказывается, мотнув металлической головой.
Хокенберри просит прощения за то, что обманом заманил Одиссея к шершню, чтобы моравеки его похитили. Грек только отмахивается:
– Думал я тебя убить, сын Дуэйна, да только зачем? Очевидно, боги судили мне отправиться в это долгое путешествие. Кто я, чтобы противиться их воле?
– Ты по-прежнему веришь в богов? – спрашивает Хокенберри, отпивая большой глоток крепкого вина. – Даже после войны с ними?
Бородатый стратег мрачнеет, затем улыбается и почесывает щеку.
– Иногда, Хокенберри, сын Дуэйна, трудно верить в друзей, но в своих врагов надо верить всегда. Особенно если тебе выпала привилегия числить врагами богов.
Проходит минута. Собеседники молча пьют. Корабль снова вращается. Солнечный свет на мгновение затмевает звезды и тут же гаснет, когда корабль поворачивается в собственную тень. Звезды загораются вновь.
От крепкого вина по телу разливается приятное тепло. Хокенберри по-настоящему хорошо; он прикладывает руку к груди, касаясь не только квит-медальона, но и тонкого рассасывающегося шрама под рубашкой, – и вдруг осознает, что впервые за десять лет жизни среди греков и троянцев пьет и болтает по душам с одним из серьезных героев и главных персонажей «Илиады». Странно, особенно если вспомнить, сколько лет он преподавал эту историю в университете.
Какое-то время двое мужчин толкуют о событиях, свидетелями которых стали незадолго до вылета: о захлопнувшейся Дыре между мирами, о бое между амазонками и людьми Ахиллеса. Одиссей удивлен, что Хокенберри так много знает о Пентесилее и амазонках, а Хокенберри не считает нужным объяснить, что читал про них у Вергилия. Собеседники вслух размышляют, как скоро возобновится настоящая война и смогут ли ахейцы с аргивянами под предводительством вернувшегося к власти Агамемнона разрушить стены Илиона.
– У Агамемнона есть грубая сила, которой, возможно, хватит, – говорит Одиссей, глядя на вращающиеся звезды. – Но если он не сможет взять числом, сомневаюсь, что ему достанет хитроумия.
– Хитроумия? – повторяет Хокенберри.
Он так часто общается на древнегреческом, что редко задумывается над словами. А теперь вот задумывается. Употребленное Одиссеем словодолос[35] можно толковать и как одобрение, и как осуждение.
Одиссей кивает:
– Агамемнон есть Агамемнон. Всем известно, на что он способен, и большего ждать не приходится. А вот я, Одиссей, известен всяческим хитроумием.
Хокенберри вновь слышит словодолос и понимает, что Одиссей бахвалится теми самыми предусмотрительностью и коварством, из-за которых Ахиллес сказал о нем (Хокенберри слышал это своими ушами во время посольства к Ахиллесу месяцы назад): «Тот ненавистен мне, как врата ненавистного ада, кто на душе сокрывает одно, говорит же другое…»