Погоди, перебивает его Манмут. Лучше послушай.
– Ты любишь игры, сын Дуэйна?
– Игры? – переспрашивает Хокенберри. – Какие игры?
– Те, которые устраивают на праздниках и похоронах, – говорит Одиссей. – Такие, какие были бы на погребении Патрокла, если бы Ахиллес согласился признать любимого друга мертвым и позволил нам провести обряд как положено.
Помолчав с минуту, Хокенберри наконец произносит:
– Диски, копья и все в таком роде? Ты об этом?
– Ага, – говорит Одиссей. – И гонки на колесницах, состязания в беге, борьба и кулачный бой.
– Я видел ваши кулачные бои на берегу, перед черными кораблями, – говорит Хокенберри; язык у него заплетается лишь самую малость. – Бойцы дрались, обмотав руки ремнями сыромятной воловьей кожи.
Одиссей смеется:
– А чем же еще, сын Дуэйна? Прикажешь им привязывать на руки большие мягкие подушки?
Хокенберри пропускает вопрос мимо ушей.
– Прошлым летом у вас в лагере Эпей на моих глазах измолотил до крови дюжину человек, переломал им ребра и сломал челюсти. Он принимал каждый вызов, боролся чуть ли не до полудня и закончил уже после восхода месяца.
Одиссей ухмыляется:
– Я помню те состязания. Соперников было не счесть, но сын Панопея превзошел искусством лучших.
– Двое умерли.
Одиссей пожимает плечами и отпивает еще вина.
– Эвриала, сына Мекестия, третьего вождя аргосцев, готовил к бою Диомед – заставлял бегать каждое утро перед восходом и укреплять кулаки ударами о туши только что забитых волов. Однако Эпей вырубил его всего за двенадцать подходов. Диомеду пришлось вытаскивать своего бойца из круга, и ноги бедного Эвриала оставляли борозды на песке. Впрочем, он выжил и еще поборется. И в следующий раз не будет считать ворон, осел.
– «Грязная штука этот бокс, – цитирует Хокенберри. – Стоит задержаться в нем подольше, и вот уже на ваших плечах не голова, а концертный зал, где беспрестанно играют китайскую музыку».
Одиссей хохочет:
– Забавно. Кто это сказал?
– Мудрец по имени Джимми Кэннон[36].
– Но что такое китайская музыка? – все еще посмеиваясь, спрашивает Одиссей. – И что такое концертный зал?
– Проехали, – отвечает Хокенберри. – А знаешь, я не припомню, чтобы ваш лучший борец, Эпей, хоть раз отличился варистейе – единоборстве ради славы.
– Да, верно, – соглашается Одиссей. – Эпей и сам признает себя не великим воином. Иногда отваги, которая нужна для кулачного боя, не хватает на то, чтобы копьем пропороть врагу живот, а затем выдернуть наконечник, выпустив кишки на землю, как требуху.
– Но ты на это способен, – ровным голосом произносит Хокенберри.
– О да, – смеется Одиссей. – Такова воля богов. Я из поколения ахейцев, которому Зевс судил от юных лет до седин вести жестокие войны, пока не ляжем костьми все до единого.
А наш Одиссей – тот еще оптимист, комментирует Орфу.
Реалист, поправляет его Манмут по фокусированному лучу.
– Но ты говорил про игры, – напоминает Хокенберри. – Я видел, как ты боролся. И выходил победителем. И выигрывал состязания по бегу.
– Да, – говорит Одиссей. – Не раз я уносил с состязания кубок, тогда как Аяксу приходилось довольствоваться волом. Тут мне помогла Афина – подставила верзиле подножку перед самой чертой, чтобы я пришел первым. И я победил Аякса в борьбе! Двинул ему пяткой в подколенок, так что он рухнул навзничь, и придавил его раньше, чем тупица понял, что упал.
– И что, это сделало тебя лучше? – спрашивает Хокенберри.
– Конечно! – рокочет грек. – Во что превратился бы этот мир безагона, без того, чтобы люди тягались между собой, чтобы стало ясно, кто из них лучший, ибо даже вещи не бывают идеально схожими. Как, если не в единоборстве, узнать, где воплощенное совершенство, а где посредственность? А ты в каких играх преуспел, сын Дуэйна?
– На первом курсе я занимался бегом, – признается Хокенберри. – Но в команду меня не взяли.
– А вот я бы сказал, что искусен во многих состязаниях, – говорит Одиссей. – Я могу управиться с полированным луком и прежде других поражу противника острой стрелою в гуще врагов, хоть кругом бы и много товарищей было и все бы толкались, целя одновременно. Знаешь, почему еще я пошел за Ахиллесом и Гектором биться с богами? Мечтал помериться в стрельбе из лука с Аполлоном. Хотя, конечно, в душе я понимал, что это глупость. Всякий раз, как смертный побеждает бога в стрельбе из лука – взять хотя бы беднягу Еврита, царя Эхалии, – можно биться об заклад, что он умрет внезапно, а не от старости в собственном доме. Да и вряд ли я бы превзошел дальноразящего, разве что со мной был бы мой лучший лук, но я никогда не беру его на войну, отплывая на чернобоких кораблях. Сейчас он висит на стене у меня дома. Ифит подарил мне его в знак дружбы при первой встрече. Лук отдал ему перед смертью отец, величайший среди стрелков Еврит. Ифит пришелся мне по сердцу; жаль, что в обмен за лучший на свете лук я подарил ему только меч и грубо сработанное копье. Геракл убил Ифита раньше, чем мы успели как следует познакомиться. Что до копий, копье я бросаю дальше, чем иные пускают стрелу. В кулачном бою и борьбе ты сам меня видел… Что до бега, ты видел, как я обогнал Аякса, и я могу бежать часами, не сблевав, а вот на коротких дистанциях многие оставляют меня позади, если только Афина не вмешается на моей стороне.
36