– Мочились? Ага. – Одиссей отпускает пустой сосуд прыгать на веревочке, а сам разворачивается, готовясь уплыть. – Отлить надо. Я щас.
– А может быть, единственное, в чем человек последователен, – это… Как там выразился Гомер? «Любим всем сердцем пиры, хороводные пляски, кифару, ванны горячие, смену одежды и мягкое ложе».
Лаэртид замирает в воздухе у выхода из астрогационного пузыря:
– Гомер – это кто?
– Ты его не знаешь. – Хокенберри отпивает еще вина. – Зато тебе известно, что…
Он умолкает. Одиссея уже след простыл.
Манмут проходит через шлюз медицинской палубы, привязывается на всякий случай, несмотря на то что у него реактивный ранец, и по трапам и мосткам движется вдоль корпуса «Королевы Маб». Он находит Орфу у входа в грузовой отсек, где стоит «Смуглая леди», убранная под сложенные крылья челнока. Иониец наваривает на дверь небольшую заплату.
– Не очень-то содержательный получился у них разговор, – говорит Манмут на личной радиочастоте.
– Это свойство почти всех разговоров, – отвечает Орфу. – Даже наших.
– Да, но мы не напиваемся во время бесед.
Искры от сварки озаряют ярким сиянием корпус, конечности и датчики Орфу.
– Поскольку моравеки не употребляют алкоголь, чтобы улучшить или ухудшить настроение, теоретически ты прав. Однако мы беседовали, когда ты был в гипоксии, отравлен токсинами переутомления и, как сказали бы люди, напуган до усрачки. Так что бессвязный треп Одиссея и Хокенберри не звучал для моих ушей незнакомо… хотя у меня и ушей-то нет.
– Интересно, что сказал бы Пруст о сути человека? – спрашивает Манмут.
– Ах, Пруст, этот зануда, – говорит Орфу. – Сегодня утром его перечитывал.
– Ты мне однажды пытался объяснить, по каким ступеням он поднимался к истине, – говорит Манмут. – Правда, сначала их было три, потом четыре, потом снова три, потом опять четыре. Ты вроде бы так и не сказал мне, в чем они состояли. И вообще, по-моему, ты сам тогда утратил нить рассуждений.
– Это была проверка, – рокочет Орфу. – Слушаешь ли ты меня.
– Как скажешь. А мне кажется, у тебя был просто глюк.
– Если так, то не в первый раз, – говорит Орфу с Ио.
Перегрузка органического мозга и банков кибернетической памяти все чаще грозили каждому моравеку, чей возраст перевалил за двести-триста лет.
– Что ж, – замечает Манмут, – вряд ли представления Пруста о сути человека близки к понятиям Одиссея.
Четыре из членистых передних конечностей ионийца заняты сваркой, но он пожимает свободной парой плеч.
– Ты помнишь, рассказчик испробовал дружбу и даже любовь в качестве одного из путей, – говорит Орфу, – так что это у него общее и с Одиссеем, и с нашим схолиастом. Однако рассказчик у Пруста обнаруживает, что его призвание к истине – писать, исследовать нюансы внутри других нюансов своей жизни.
– Однако он еще раньше отверг искусство как путь к глубинной человеческой сути. Ты вроде бы говорил, что он обнаружил: искусство вовсе не путь к истине.
– Он обнаруживает, что подлинное искусство есть на самом деле форматворения. Вот послушай отрывок из книги «У Германтов»:
«Люди со вкусом говорят нам сегодня, что Ренуар – великий живописец восемнадцатого века[37]. Но они забывают о Времени и о том, что даже в конце девятнадцатого века далеко не все отваживались признать Ренуара великим художником. Чтобы получить такое высокое звание, и оригинальный художник, и оригинальный писатель действуют по способу окулистов. Лечение их живописью, их прозой не всегда приятно для пациентов. По окончании курса врач говорит нам: „Теперь смотрите“. Внезапно мир (сотворенный не однажды, а каждый раз пересоздаваемый новым оригинальным художником) предстает перед нами совершенно иным и вместе с тем предельно ясным. Идущие по улицам женщины не похожи на прежних, потому что они ренуаровские женщины, те самые ренуаровские женщины, которых мы когда-то не принимали за женщин. Экипажи тоже ренуаровские, и вода, и небо; нам хочется побродить по лесу, хотя он похож на тот, что, когда мы увидели его впервые, казался нам чем угодно, только не лесом, а, скажем, ковром, и хотя в тот раз на богатой палитре художника мы не обнаружили именно тех красок, какие являет нашему взору лес. Вот она, новая, только что сотворенная и обреченная на гибель вселенная. Она просуществует до следующего геологического переворота, который произведут новый оригинальный художник или новый оригинальный писатель».
– Это он, разумеется, в переносном смысле, – говорит Манмут, – насчет сотворения вселенных.
– А я полагаю, в прямом. – Голос Орфу на радиочастоте абсолютно серьезен. – Ты слушаешь доклады Астига/Че о сенсоре квантового потока по общему каналу?
37