– Твой хозяин, Просперо? – спросил Харман.
Аватара промолчала.
– И как называется это треклятое место? – решил не сдаваться Харман.
Дух рассмеялся; смех у него был как звон серебряных колокольчиков, только радости не внушал.
– Его следовало бы наречь Зыбкой Ариэля, ибо здесь десятикратно двести лет назад мне довелось родиться, а вернее – возникнуть из миллиарда крохотных датчиков-ретрансляторов, которых люди старого-старого образца, твои предки, гость, именовали умными пылинками. Деревья говорили со своими человеческими хозяевами и друг с другом, болтали по старой замшелой сети, из которой и зародилась ноосфера, трындели о температурах, и птичьих гнездах, и выводках, и фунтах на квадратный дюйм осмотического давления, пытались исчислять фотосинтез – ни дать ни взять подслеповатый писарь, что теребит костяшки счет, мня их сокровищами. Зеки, любезные мои орудия, – жаль, что хозяин, сей маг-чудовище, похитил столь многих для никчемных трудов на красной планете, – возникли так же, о да, почтенный гость, но нет, не здесь.
Харман почти ни слова не понимал, однако решил поддерживать разговор: рано или поздно Ариэль сболтнет что-нибудь полезное.
– Просперо, твой хозяин, назвал тебя аватарой земной биосферы, когда я говорил с ним, с твоим хозяином, на орбитальном острове девять месяцев назад.
– Ага, – откликнулся дух и вновь рассмеялся. – А я зову Просперо, которого ты назвал моим хозяином, Вонючкой Томом.
Обращенное к Харману зеленоватое личико мерцало во тьме под сплошным лиственным покровом, словно фосфоресцирующее тропическое растение.
– Харман, друг Никого, муж Ады, в моих очах ты грешник, чья судьба значима, по крайней мере в этом мире, не столько для него, сколько для его бледного образа. Ты недостоин жить среди людей – тем более прожить все Пять Двадцаток, подобно яствам брата-Калибана, поскольку время и его отливы тебя безумью обрекли. И ты же понимаешь, жалка отчаянность самоубийцы.
Харман ничего не понял и, хотя задал еще много вопросов, ни на один ответа не получил. Его провожатый молчал и заговорил уже после восхода, тремя часами и многими милями позже.
Через час после того, как у Хармана окончательно закончились силы, ему позволили привалиться к большому валуну и передохнуть. С первыми проблесками утра он понял, что это не валун.
«Валун» оказался частью стены, а стена – частью огромного здания, уступами уходящего вверх. По книгам Харман догадался, что это храм. А потом сообразил, на что смотрят его глаза и чего касаются его руки.
Каждый дюйм огромного храма покрывала резьба; некоторые барельефы были с человеческий локоть, но большинство из них Харман мог бы прикрыть ладонью.
На этих барельефах, все явственнее проступавших по мере того, как тропический рассвет просачивался сквозь джунгли над головой, мужчины и женщины занимались любовью… совокуплялись… а также мужчины более чем с одной женщиной, мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, женщины и мужчины с животными, в которых Харман узнал коней из туринской драмы, мужчины со слонами, женщины с быками, женщины и женщины с обезьянами, мужчины и мужчины с мужчинами…
Харман мог только таращить глаза. За свои девяносто девять лет он не видел ничего подобного. На уровне его глаз мужчина просунул голову между ногами женщины, другой мужчина, стоя над ним, вкладывал эрегированный пенис ей же в открытый рот, другая женщина с чем-то вроде искусственного члена входила в первую сзади, тогда как первая, обслуживая двоих мужчин и женщину, левой рукой мастурбировала возбужденного жеребца, а правой массировала гениталии человеку, стоявшему рядом с конем.
Харман отступил от храмовой стены и оглядел все заплетенное лианами сооружение. Тысячи, а то и десятки тысяч вариаций на ту же тему являли Харману такие формы секса, о которых он не помышлял и даже не мог помыслить… Взять хотя бы изображения со слонами. Человеческие фигурки были упрощенные, лица и груди – овальные, глаза – миндалевидные, и все – мужчины и женщины – довольно улыбались.
– Что это? – спросил Харман.
И призрак фальцетом пропел:
Харман сделал еще одну попытку:
– Что это за место?
Впервые аватара ответила просто:
– Кхаджурахо.
Слово ни о чем Харману не сказало.
Дух биосферы сделал знак рукой, два маленьких зеленых, почти прозрачных зека тронули Хармана за руки, и процессия двинулась прочь от храма по едва различимой тропинке в джунглях. Обернувшись, Харман последний раз увидел каменное здание – здания, понял он теперь, ибо храмов здесь было несколько, все украшенные эротическими фризами, – и снова отметил, что джунгли их практически поглотили. Совокупляющиеся фигуры закрывала трава, обвивали лианы, крепко сжимали корни и зеленые плети.
38