Чтобы очистить рот между блюдами, у них были плоды, орехи и сласти. Золотые девушки принесли на стол чаши со смоквами, горы миндаля на подносах, сочные финики и плоские блюда с медовыми лепешками (Ахиллес пробовал такие лишь раз, когда гостил в Афинах). Последним был любимый десерт Агамемнона, Приама и прочих царей над царями – запеканка из мягкого домашнего сыра.
После пира золотые прислужницы убрали со стола, подмели полы, затем подали новые бочонки с вином – по меньшей мере десяти сортов – и двуручные кубки. Желая оказать гостю честь, Гефест сам смешивал вино с водой.
Бог-карлик и богоподобный человек пили около двух часов, и ни один из них не впал в состояние, которое на языке Ахиллеса именовалосьпароинией – «пьяным безумием».
По большей части они молчали, а золотые обнаженные прислужницы их развлекали: чувственно танцевали вокруг стола вереницей, которую эстеты вроде Одиссея назвали быкомосом[40].
Оба по очереди вышли справить нужду, а когда снова уселись пить, Ахиллес спросил:
– Ну как, уже ночь? Не пора перенести меня в чертоги Целителя?
– Ты правда думаешь, сын мокрогрудой Фетиды, что целебные баки на Олимпе вернут жизнь твоей амазонке? Эти баки и черви созданы для воскрешения бессмертных, а не смертной девки, будь она хоть трижды раскрасавицей.
Ахиллес был так пьян, что пропустил оскорбление мимо ушей.
– Богиня Афина сказала мне, что баки воскресят Пентесилею. Афина не лжет.
– Афина только и делает, что лжет, – фыркнул Гефест, поднимая огромный двуручный кубок. – Несколько дней назад, помнится, ты ждал у подножия Олимпа, швырял камнями в непробиваемую эгиду Зевса и ревел, чтобы Афина вышла сразиться с тобой, дабы ты убил ее острым копьем, как убил эту амазонку, пронзив ее сладкую грудку. Что изменилось, о благородный мужеубийца?
Ахиллес помрачнел:
– В истории Троянской войны было много… сложного, калека.
– За это надо выпить, – рассмеялся Гефест и снова поднял огромный кубок.
Когда они готовы были квитироваться в чертог Целителя, Ахиллес вновь облачился в доспехи, препоясался наточенным на шлифовальном камне Гефеста мечом, поднял начищенный до блеска щит и шагнул было к верстаку, чтобы взвалить на плечо Пентесилею.
– Оставь ее, – сказал Гефест.
– О чем ты? Оставить? – возмутился Ахиллес. – Мы отправляемся к Целителю ради нее.
– Мы же не знаем, какие там будут сегодня боги или стражники, – ответил кузнец. – Возможно, тебе придется пробиваться через фалангу. Труп амазонки на плече станет лишней обузой. Или ты хочешь использовать ее прекрасное тело как щит?
Ахиллес задумался.
– Здесь ей ничто не повредит, – прибавил Гефест. – Раньше у нас водились тараканы, крысы, летучие мыши, но я очистил от них пещеру, создав механических кошек, соколов и богомолов.
– Да, но…
– Если чертог Целителя пуст, мы за три секунды квитируемся обратно и заберем тело. А покуда за ней присмотрят мои золотые девочки. – Бог-искусник щелкнул мясистыми пальцами, и шесть металлических прислужниц встали у тела Пентесилеи. – Теперь готов?
– Да.
Ахиллес схватил Гефеста за покрытый шрамами локоть, и оба исчезли.
В чертогах Целителя было пусто. Ни одного бессмертного стражника. Мало того, к изумлению самого Гефеста, пустовали даже многочисленные стеклянные цилиндры. Ни один бог не лечился и не воскресал нынче ночью. На всем огромном пространстве, освещенном лишь тусклыми жаровнями да лиловым мерцанием булькающих баков, ничто не двигалось, кроме хромого Гефеста и быстроногого Ахиллеса, высоко поднявшего щит.
И вот из полумрака между чанами выступил Целитель.
Ахиллес поднял щит еще выше.
Афина сказала ему над телом Пентесилеи: «Убей Целителя – чудовищную сороконожку, многоглазую и многорукую. Разрушь все в том зале». Однако Ахиллес думал, что Афина обозвала Целителя сороконожкой уничижительно, не в качестве буквального описания.
Существо и впрямь напоминало сороконожку, только тридцати футов ростом; членистое тело раскачивалось, круги глаз, опоясывающие его верхний сегмент, были устремлены на Ахиллеса и Гефеста. У Целителя были усики-щупальца, членистые руки – чересчур много – и паучьи пальцы на дюжине верхних рук. Жилет на втором сверху сегменте топорщился множеством карманов, из которых торчали инструменты, другие инструменты висели на ремнях и черных кожаных полосах, обвивающих другие отделы подвижного туловища.
– Целитель, – крикнул Гефест, – где все?
Гигантская сороконожка качнулась, всплеснула руками и разразилась неразборчивым треском из нескольких невидимых ртов.
40