Заходя в грузовой подъемник вслед за товарищем, Орфу хлопнул Манмута тяжелой рукой по плечу.
Что ж, поздравляю, Стэнли, передал Орфу. Ты втянул меня в очередную передрягу!..[41]
Харман пережил битву при Ардис-холле в реальном времени.
До сих пор смотреть то, что показывала туринская ткань, – видеть глазами и слышать ушами кого-то незримого – было для него драматическим, но неважным развлечением. Теперь это был живой ад. Вместо нелепой и, по всему, вымышленной Троянской войны он наблюдал атаку на Ардис-холл, зная – чувствуя, – что все происходит либо прямо сейчас, либо записано совсем недавно.
Более шести часов провел Харман под пеленой, утратив связь с окружающей действительностью. Он видел все, начиная с нападения войниксов вскоре после полуночи и почти до восхода, когда Ардис пылал и соньер уносил на север его израненную, истекающую кровью, бесчувственную, любимую Аду, которую втащили на борт, словно мешок с нутряным салом.
Харман удивился, увидев в Ардисе Петира с соньером (где же Ханна и Одиссей?), и закричал от горя, когда Петир, пораженный камнем, упал на землю. Столько его ардисских товарищей умерли или умирали: юную Пеаэн сбило булыжником, красавица Эмма, потеряв руку, сгорела вместе с Реманом в заградительной канаве, Салас погибла… Оружие, которое Петир привез из Золотых Ворот в Мачу-Пикчу, не остановило войниксов.
Харман стонал под кроваво-красной туринской пеленой.
Через шесть часов изображение исчезло. Харман поднялся и отшвырнул пелену.
Маг снова исчез. Харман прошел в уборную, воспользовался причудливым унитазом, спустил воду, дернув за бронзовую цепь, повернул фарфоровую ручку крана, плеснул воды себе в лицо и принялся жадно пить из пригоршни. Потом еще раз обыскал двухэтажную кабину канатной дороги.
– Просперо!ПРОСПЕРО!!!
Его крики эхом отдавались от металлических стен.
На втором этаже Харман рывком распахнул балконные двери, запрыгнул на лестницу, не думая о бездне под ногами, и быстро выбрался на крышу.
Холод обжигал щеки. Харман провел под туриной целую ночь, и сейчас справа вставало холодное золотое солнце. Тросы тянулись точно на север и поднимались выше. Харман встал на краю и поглядел прямо вниз. Он понял, что и кабина, и эйфельбан поднимались, должно быть, уже много часов. Джунгли и равнины остались позади, предгорья тоже, и теперь они ехали по настоящим горам.
–Просперо!!!
Его крик эхом отразился от скал в сотнях футов внизу.
Харман стоял на крыше, пока солнце не поднялось над горизонтом на две ладони, но и тогда не сделалось теплее. Он понял, что замерзает. Эйфельбан завез его в область камня, льда и небес; все, что могло расти и зеленеть, осталось позади. Харман заглянул за край и увидел огромную ледяную реку. Глетчер – так именовалось это явление в книге, которую он когда-то сиглировал. Точно белая змея вилась между скал и заснеженных пиков, отражая слепящее солнце, морщась черными бороздами, испещренная глыбами, которые несла вниз.
С тросов над головой сыпался лед. Маховики гудели как-то по-особенному, холодно. На крыше качающейся кабины, на перекладинах лестницы и на самих тросах блестела прозрачная корка. Харман подполз к краю – руки болели, все тело била дрожь, – осторожно спустился, спрыгнул на заиндевелый балкон и, шатаясь, вошел в натопленную комнату.
Просперо грел руки у камина, где жарко пылали дрова.
Харман некоторое время стоял у стеклянных дверей, покрытых морозными узорами. Его трясло и от холода, и от гнева. Он переборол желание броситься на мага. Не хотелось очнуться на полу через десять минут, когда время так дорого.
– Просперо, – усилием воли Харман заставил себя говорить учтиво и убедительно, – я согласен сделать все, что ты от меня хочешь. Я расшибусь в лепешку, но стану тем, кем ты повелишь. Клянусь жизнью моего будущего ребенка.Только, пожалуйста, верни меня в Ардис. Моя жена ранена, возможно умирает, и я ей нужен.
– Нет, – сказал Просперо.
Харман бросился вперед. Сейчас он выбьет мозги из лысой башки старого дурака его же собственной палкой. Сейчас он…
На сей раз он не потерял сознание. Высоковольтный разряд швырнул его через комнату. Отскочив от упругой кушетки, Харман оказался на четвереньках на затейливом ковре. Перед глазами плыли алые круги. Харман зарычал и поднялся снова.
41