Ахиллеса ослепляет внезапная вспышка. Он слышит лишь, как одна створка железных дверей с грохотом захлопывается, другая, скрипнув, распахивается. Когда к нему возвращается зрение, обе створки уже закрыты и перед ним возвышается Ночь.
Сын Пелея и морской богини Фетиды, всегда благоговевший перед Афиной, белорукой Герой и прочими богинями, впервые в жизни чувствуетужас перед бессмертным существом. Гефест уже рухнул на колени, почтительно склонив голову перед кошмарным явлением, но Ахиллес принуждает себя оставаться на ногах. Однако он вынужден перебороть отчаянное желание сорвать со спины тяжелый щит и укрыться за ним, выставив перед собой богоубийственный кинжал. Не зная, сражаться или бежать, он выбирает нечто среднее – уважительно склоняет голову.
Конечно, боги способны принимать любой размер (Ахиллес никогда не слышал о законах сохранения массы и энергии, поэтому даже не задавался вопросом, как бессмертные их обходят), но чаще всего их устраивает рост около девяти футов: довольно, чтобы смертные чувствовали себя беспомощными детьми, и в то же время не нужно укреплять кости ног или неуклюже переваливаться даже в собственных олимпийских чертогах.
Пятнадцатифутовая Ночь-Никта окутана клокочущей мглой и многочисленными слоями черной прозрачной ткани; полосы темной материи разной длины не то накрывают лицо подобием вуали, не то образуют само лицо, похожее на вуаль в складках. Трудно поверить, но ее черные глаза отчетливо видны сквозь покрывало и клубящийся туман. Прежде чем потупиться, Ахиллес успевает заметить огромную грудь, словно готовую напитать мраком весь мир. Бледны только ее узкие, длинные, но очень крепкие пальцы, словно сделанные из отвердевших лунных лучей.
Ахиллес замечает, что Гефест говорит нараспев:
– Фимиам, головни… Буду я Ночь воспевать[44], что людей родила и бессмертных. Внемли, блаженная, в звездных лучах, в сиянии синем! Внемли! Отрадны тебе тишина и сон безмятежный, ты, о веселая, добрая, праздники любишь ночные, мать сновидений, ты гонишь заботы и отдых приносишь. Все тебя любят, дарящую сон, колесницы хозяйку…
– Довольно, – прерывает богиня. – Если я захочу послушать орфический гимн, я перенесусь через время. Как ты посмел, бог огня, привести в Элладу и сумрачные чертоги Ночи жалкого смертного?
Ахиллес содрогается при звуках ее голоса. Они похожи на грохот прибоя у скал, но все равно чудом складываются во внятные слова.
– О та, чья природная сила разделяет природные дни, – продолжает раболепствовать Гефест, не поднимая головы и не вставая с колен, – сей смертный есть отпрыск бессмертной Фетиды и полубог на своей конкретной Земле. Это Ахиллес, сын Пелея, и молва о его подвигах…
– Я знаю Ахиллеса, Пелеева сына, и наслышана про его подвиги. Разоритель городов, женонасильник и мужеубийца, – произносит Ночь голосом бушующего прибоя. – Что заставило тебя, искусник, привести этого… вояку… к дверям моего жилища?
Ахиллес решает, что пора заговорить.
– Мне надо увидеть Зевса, богиня.
Темный призрак поворачивается в его сторону. Кажется, будто Ночь не стоит, а парит и ее большегрудая фигура движется без всякого трения. Вокруг курятся и дымятся густые тучи. Окутанное вуалью или похожее на вуаль лицо склоняется, глаза чернее черного пристально смотрят на человека.
– Тебенадо увидеть Громовержца, бога богов, Пеласгийского Зевса, Владыку десяти тысяч храмов и Додонского святилища, отца богов и людей, Зевса-Тучегонителя, которому все подвластно?
– Да, – говорит Ахиллес.
– Зачем? – спрашивает Никта.
На этот раз отвечает Гефест:
– Ахиллес желает поместить в баки Целителя смертную женщину, о Праматерь первого черного неоплодотворенного яйца. Он хочет попросить Зевса, чтобы тот приказал Целителю воскресить царицу амазонок Пентесилею.
Богиня смеется. Если ее речь была подобна грохоту волн о скалы, то смех напоминает Ахиллесу завывание зимнего ветра над Эгейским морем.
– Пентесилею? – посмеиваясь, говорит облаченная в черное богиня. – Безмозглую, белокурую, большегрудую лесбийскую телку? Во имя всех миллионов Земель, зачем тебе возвращать к жизни эту мужиковатую бабу, Пелеев сын? В конце концов, я сама видела, как ты насадил ее вместе с конем на отцовское копье, будто шашлык на вертел.
– У меня нет выбора, – отвечает Ахиллес. – Я ее полюбил.
Ночь усмехается снова:
–Полюбил? Ахиллес, который тащит в постель и рабынь, и плененных царевен, и похищенных цариц без разбора с такой же легкостью, как другие едят маслины, только косточки выплюнутые летят? Ты полюбил?