– Думаешь, я поверю, что, кроме вас, есть и другие боги? – спрашивает Ахиллес.
– На блохе живет блоху кусающая блошка[52]; на блошке той блошинка-крошка, в блошинку же вонзает зуб сердито блошиночка, и так ad infinitum[53] или что-то в этом роде, – отвечает бородатый карлик.
– Умолкни, – обрывает его Ахиллес и, на прощание погладив заметно повеселевшую собаку, поворачивается к богу спиной.
Через переднюю они проходят в главную комнату – тронный зал. Здесь много лет назад Одиссей с Пенелопой принимали в гостях Ахиллеса. Сын Одиссея Телемах, тогда еще робкий шестилетний мальчонка, едва дорос до того, чтобы несмело кивнуть собравшимся мирмидонцам и быстро уйти вслед за кормилицей. Нынче тронный чертог совершенно пуст.
Гефест сверяется с показаниями какого-то прибора в коробочке, говорит: «Сюда» – и ведет Ахиллеса по коридору с яркими фресками в длинное полутемное помещение. Это пиршественный зал, и главное место в нем занимает стол длиной тридцать футов.
На столе, раскинув неестественно вывернутые конечности, распластался Громовержец. Он голый и громко храпит. Вокруг царит беспорядок: везде раскиданы кубки, чаши, прочая утварь, пол усеяли стрелы из огромного колчана, упавшего со стены; с другой сорван ковер, помятые края которого торчат из-под спящего отца бессмертных и смертных.
– Все ясно: это Неодолимый Сон, – ворчит Гефест.
– Вижу, что неодолимый, – соглашается Ахиллес. – У меня даже уши заложило. Как только стропила не треснут от храпа?..
Он осторожно переступает через зазубренные наконечники рассыпанных по полу стрел. Хотя мало кто из греческих воинов в этом сознается, большинство смазывает наконечники стрел и копий сильнейшим ядом, а из пророчеств оракула и своей матери Фетиды Ахиллес знает одно: его убьет отравленная стрела, вонзившаяся в единственную уязвимую часть тела. Однако никто не уточнил, где и когда это произойдет. Обидно было бы наступить сейчас на старую Одиссееву стрелу и умереть в муках, не разбудив Зевса, чтобы тот воскресил Пентесилею.
– Нет, Неодолимый Сон – это гребаный наркотик, которым Гера его вырубила, – поясняет бог огня. – Я сам помогал создать его аэрозольную форму, хотя само вещество синтезировала Никта.
– Ты можешь его разбудить?
– Думаю, да, думаю, да…
Гефест снимает с кожаных ремней, опоясавших его широкую грудь, и достает из карманов жилета какие-то мешочки, коробочки, заглядывает внутрь, расставляет на столе подле исполинского Зевсова бедра пузырьки и приборчики. Ахиллес тем временем впервые смотрит вблизи на Тучегонителя, отца богов и людей.
В Зевсе пятнадцать футов роста, и даже сейчас, когда он лежит, раскинув ноги, на столе, отец богов выглядит величественно: безупречные пропорции, литые мускулы, даже умащенная борода завивается идеальными колечками, но если оставить в стороне такие мелочи, как размеры и совершенство форм, видно, что это здоровенный мужик, который хорошенько потрахался и уснул. Божественный пенис – длиной почти с Ахиллесов меч, – по-прежнему розовый и набухший, лежит на умащенном бедре верховного олимпийца. Молниевержец храпит и пускает слюну, как свинья.
– Вот что его поднимет. – Гефест берет в руку шприц с иголкой больше чем в фут длиной.
– Клянусь богами! – Ахиллес видит шприц первый раз в жизни. – Ты что, воткнешь это в отца Зевса?
– Прямо в его лживое, порочное сердце, – гадко хмыкает Гефест. – Здесь ровно тысяча кубиков божественного адреналина со смесью амфетаминов, составленной по моему особому рецепту. Единственное противоядие от Неодолимого Сна.
– Что он сделает, когда проснется? – спрашивает Ахиллес, прикрываясь круглым щитом.
Гефест пожимает плечами:
– Я не собираюсь этого проверять. Квитируюсь отсюда в ту же секунду, как вколю ему коктейль. Что будет, когда Зевс очухается со здоровенной иголкой в сердце, уж твоя беда, сын Пелея.
Ахиллес хватает бога-карлика за бороду и подтягивает к себе:
– Ну нет, если это будет беда, то наша общая, хромоногий искусник, даже не сомневайся.
– Чего ты от меня хочешь, смертный? Чтобы я остался и держал тебя за ручку? В конце концов, будить его – твоя дебильная затея.
– Разбудить Зевса и в твоих интересах, колченогий, – говорит Ахиллес, не выпуская его бороды.
Гефест щурит здоровый глаз:
– Почему?
– Поможешь мне, – шепчет Ахиллес в изуродованное ухо безобразного бога, – и через неделю, возможно, на золотом троне в Чертоге собраний будешь сидеть ты, а не Зевс.