Сами сведения, понял голый Харман, глядя из середины кристалла, терпимы; постоянная боль расширяющего нервные связи контекста – вот что его убьет.
Харман достиг предела вместимости такой боли и сложности. Он пошевелил руками и ногами в густой золотой влаге и понял, что подвижности у него меньше, чем у эмбриона, что пальцы превратились в плавники, мышцы атрофировались, а подлинной средой и плацентарной жидкостью вселенной стала боль.
Я не tabula rasa! – хотел крикнуть он подонку Просперо и распоследней гадине по имени Мойра, зная, что непременно умрет.
Небо и Ад рождены в одно время, подумал Харман и тут же понял, что это мысль Уильяма Блейка, рожденная как протест против сведенборговской кальвинистской веры в предопределение:
Хватит. Не надо! Пожалуйста, Господи…
Харман кричал, хотя в легких не было воздуха, чтобы зародиться крику, и в горле, чтобы выпустить крик наружу, и в резервуаре, чтобы передать этот крик. [Устройство, одно из шести триллионов, состоит из четырех двойных спиралей, соединенных посередине двумя непарными молекулярными цепочками ДНК. Область кроссовера может принимать два положения: вселенная часто предпочитает бинарные формы. При вращении двух спиралей на пол-оборота с одной стороны центрального моста возникает так называемое паранемическое кроссоверное состояние.] Проделайте это три миллиарда раз в секунду – и вы получите самую совершенную пытку, какую не сумели бы вообразить самые фанатичные изобретатели самых изощренных дыб, крючьев и клещей инквизиции.
Харман попытался закричать снова.
С начала передачи прошло пятнадцать секунд.
Оставалось еще пятьдесят девять минут и сорок пять секунд.
Меня зовут Томас Хокенберри. Я доктор классической филологии, специалист по гомеровской «Илиаде».
Примерно тридцать лет я был преподавателем, из них последние пятнадцать – в Блумингтонском университете, штат Индиана. Потом умер. Очнулся – или был воссоздан – на Олимпе, как называли это место существа, выдающие себя за богов, хотя позже я узнал, что это огромный щитовой вулкан Олимп на Марсе. Эти существа, эти боги, либоих высшие существа – личности, о которых я слышал, но практически ничего не знаю; одна зовется Просперо, как в шекспировской «Буре», – воссоздали меня для роли схолиаста, наблюдателя за ходом Троянской войны. Десять лет я докладывал одной из муз, записывал ежедневные отчеты на запоминающий кристалл, хотя даже боги здесь безграмотны. Этот рассказ я диктую на маленький транзисторный магнитофон, который украл на моравекском судне «Королева Маб».
В прошлом году, всего девять месяцев назад, все рухнуло к чертям собачьим, и Троянская война, как она описана Гомером, пошла под откос. Дальше были неразбериха, союз между Ахиллесом и Гектором (и таким образом между греками и троянцами), война против богов, новая сумятица, предательства, закрытие последней бран-дыры между древним Илионом и нынешним Марсом и бегство моравеков с Земли Илиона. Без Ахиллеса – он остался по другую сторону Браны на далеком теперь Марсе будущего – Троянская война возобновилась, Зевс исчез, и в его отсутствие боги спустились повоевать на стороне своих любимцев. Какое-то время казалось, что войска Агамемнона и Менелая вот-вот возьмут город. Диомед его почти что захватил. Тут Гектор нарушил свое уединение – занятно, до чего эта часть нынешней истории похожа на то, как Ахиллес затворился в шатре в настоящей «Илиаде», – и быстро сразил почти неуязвимого Диомеда.
57