– Скорее, эквивалент лобной доли мозга, – проговорил старец. – И потом, войниксы начали бы резню, даже если бы вы не уничтожили контролирующие элементы в моем городе на э-кольце.
– Почему?
– Сетебос, – сказал Просперо. – Истек полуторатысячелетний срок его заточения на иных Землях и терраформированном Марсе. Когда Многорукий открыл первую бран-дыру и почуял здешний воздух, войниксы вернулись к исходной программе.
– Заложенной три тысячи лет назад, – сказал Харман. – Люди старого образца, к которым я принадлежу, не происходят от евреев, как народ Сейви.
Маг пожал плечами:
– Войниксы этого не знают. Во времена Сейви все люди были евреями, следовательно… Войниксы не слишком умны. Они заключили, что люди и есть евреи. Если А равняется В, а В равняется С, выходит, что А равняется С. Если Крит – остров и Англия – остров, то…
– Крит и есть Англия, – закончил Харман. – Однако вирус рубикона создали не в лабораториях Израиля. Это просто очередной кровавый навет.
– Ты совершенно прав, – отозвался Просперо. – На самом деле рубикон стал единственным существенным вкладом исламского мира в науку остального мира за две тысячи лет мрака.
– Одиннадцать миллиардов смертей. – Голос Хармана дрогнул. – Девяносто семь процентов населения были стерты с лица Земли.
Просперо снова пожал плечами:
– Война затянулась.
Харман опять рассмеялся:
– И вирус убил почти всех, кроме той группы, для уничтожения которой его создали.
– Израильские ученые накопили к тому времени богатый опыт нанотехнологического манипулирования генами, – сказал Просперо. – Они знали, что, если не вакцинировать ДНК своей популяции быстро, можно не успеть.
– Они могли бы поделиться вакциной с другими, – сказал Харман.
– Они пытались. Времени уже не было. Однако ДНК вашего рода… сохранили.
– Но Глобальный Халифат не изобретал путешествий во времени, – не слишком убежденно, полувопросительно произнес Харман.
– Да, – подтвердил маг. – Первый работающий временной пузырь создал французский ученый…
– Анри Реес Делакур, – пробормотал, вспоминая, Харман.
– …чтобы вернуться в тысяча четыреста семьдесят восьмой год нашей эры и больше узнать про странный и любопытный манускрипт, приобретенный императором Священной Римской империи Рудольфом Вторым в тысяча пятьсот восемьдесят шестом году[60], – без запинки продолжал Просперо. – Путешествие представлялось несложным. Однако теперь мы знаем, что манускрипт с его зашифрованным тайным языком, удивительными рисунками внеземных растений, звездных систем и голых людей – мистификация. Доктору Делакуру и его родному городу пришлось расплатиться за эту поездку, когда черная дыра, которую его команда использовала в качестве источника энергии, вырвалась за пределы защитного силового поля.
– И все-таки французы вместе с Новым Европейским Союзом передали чертежи машины времени Халифату, – сказал Харман. – Зачем?
Просперо воздел старческие руки, будто желая благословить собеседника:
– Палестинские ученые были их друзьями.
– Интересно, мог ли торговец редкими книгами Вильфрид Войнич, живший в начале двадцатого века, представить себе, что в его честь назовут расу самореплицирующихся чудовищ?
– Мало кто из нас подозревает, каким будет его истинное наследие, – изрек Просперо, по-прежнему держа руки как для благословения.
Мойра вздохнула:
– Вы закончили ваше маленькое путешествие по аллее памяти?
Харман посмотрел на нее.
– А ты, мой Прометей, прикрыл бы свое хозяйство. Если это одноглазая игра в гляделки, то ты победил. Я моргнула первая.
Харман покосился вниз и спешно запахнул халат, полы которого разошлись во время разговора.
– В следующий час мы будем ехать через Пиренеи, – продолжала Мойра. – Теперь, когда у Хармана в голове есть что-то помимо термометра удовольствия[61], нам найдется что обсудить и решить по дороге. Предлагаю: пусть наш Прометей идет наверх, примет душ и оденется. Дедуля может пока вздремнуть. А я, так и быть, помою посуду.
Ахиллес размышляет, не слишком ли погорячился, вынудив Зевса низвергнуть себя в глубочайшую и темнейшую бездну преисподнего мира. А ведь поначалу затея казалась удачной…
Во-первых, здесь почти невозможно дышать. Квантовая сингулярность его предначертанной гибели от руки Париса теоретически защищает Ахиллеса от смерти, но не мешает ему с хрипением рухнуть на черный раскаленный камень, в то время как напоенная метаном атмосфера травит и разъедает легкие. С тем же успехом можно вдыхать кислоту.
60
61
…