«Но почему? Зачем было делать из меня Прометея человеческой расы со всеми этими функциями, всем этим знанием, подарить мне надежду, что я передам полученное Аде и всему моему роду, – и отправить меня умирать в одиночестве… вот так?»
Харман по-прежнему был в ясном сознании и понимал, что миллиарды людей, не более избранных, чем он, в последние часы и минуты перед смертью устремляли такие же мысли к молчащим небесам.
И он знал, что может сам ответить на свой вопрос. Прометей похитил у богов огонь. Адам и Ева вкусили в райском саду плод познания. Все древние мифы пересказывали версии одной и той же истории, обнажали одну ужасную правду: «Укради огонь и знание у богов – и ты станешь чуть повыше животных, от которых произошел, но будешь по-прежнему бесконечно ниже любого настоящего Бога».
Сейчас Харман отдал бы все, чтобы избавиться от последних личных и религиозных заявлений, оставленных двадцатью шестью безумцами из команды «Меча Аллаха». В их бесстрастных прощальных речах он ощущал всю тяжесть бремени, которое хотел донести до Ады, Даэмана, Ханны, своих друзей, до всего человеческого рода.
Он понял, что события прошлого года: туринские пелены с историей Троянской войны (шуточный подарок старому человечеству от Просперо, переданный через Одиссея и Сейви), их безрассудные путешествия, смертельное представление на орбитальном острове э-кольца, спасение оттуда, то, что жители Ардиса начали делать оружие, строить зачаточное общество, зарождение политики и даже какого-то подобия религиозных представлений…
Все это вновь сделало их людьми.
После четырнадцати с лишним веков комы и ледяного безразличия на Землю вернулась человеческая раса.
Их с Адой ребенок станет полноценным человеком – возможно, первым настоящим человеком после столетий удобного застоя под присмотром ложных богов-постлюдей. На каждом шагу его будут ждать опасности и даже смерть, ему придется изобретать новое, налаживать связи с другими людьми, просто чтобы уцелеть, невзирая на войниксов, калибанов, самого Калибана и Сетебоса…
Это будет интересно. И страшно. А главное – это будетпо-настоящему.
И в конце концов приведет – может привести – назад к «Мечу Аллаха».
Харман перекатился на бок, и его снова стошнило. На сей раз – в основном кровью и слизью.
Так быстро? Не ждал…
Харман зажмурился от боли – разнообразных болей, но больше всего от боли нового понимания – и ощупал правый бок. Пистолет был на месте.
Он отклеил оружие от липучей ленты, другой рукой передернул затвор, как показывала Мойра, щелкнул предохранителем и приставил дуло к виску.
Демогоргон заслоняет собой половину пылающего небосвода. Асия, Пантея и неразговорчивая Иона по-прежнему испуганно закрывают голову. Склоны гор, утесов и вулканов заполняют исполинские неясные тени: титаны, Часы, чудовищные упряжные животные, просто чудовища, гигантские сороконожки – родственники Целителя, кошмарные возницы. Титаны занимают места, словно присяжные во время суда на ступенях греческого храма. Сквозь очки термокостюма Ахиллес видит все происходящее и почти жалеет, что видит.
Чудовища Тартара слишком чудовищны, титаны слишком косматы и слишком титанического роста, на возниц и существ, которых Демогоргон назвал Часами, почти невозможно смотреть. Как-то Ахиллес одним ударом меча рассек троянцу живот и грудь; из разрубленных ребер на него уставился крохотный гомункул и как будто даже моргнул голубыми глазками. Единственный раз в жизни быстроногого стошнило на поле боя. Так вот на этих тварей смотреть было так же трудно.
В то время как Демогоргон ожидает, когда кошмарные присяжные соберутся и рассядутся по местам, Гефест вытягивает из дурацкого пузыря на своей голове тонкий шнур и подключает его другим концом к капюшону Ахиллеса.
– Так слышно? – спрашивает увечный бог-карлик. – У нас на разговор всего несколько минут.
– Я-то слышу, а Демогоргон? Раньше у него получалось.
– Нет, это прямая линия. Демогоргон много чего умеет, но он не Дж. Эдгар Гувер[66].
– Кто?
– Не важно. Послушай, сын Пелея, нужно согласовать, что мы скажем Демогоргону и великанской братии. От этого многое зависит.
– Не называй меня так! – рычит Ахиллес, и его глаза вспыхивают огнем, от которого столбенели противники.
Даже бог Гефест отступает на шаг, натянув коммуникационный провод.
– Как тебя не называть?
– Сыном Пелея. Не желаю больше слышать этого имени.
Бог ремесел поднимает руки в тяжелых перчатках ладонями наружу:
– Ладно. Но поговорить надо все равно. У нас всего минута-две до того, как начнется этот суд кенгуру[67].
66