Внезапно Зевс поднимается. Он излучает такое сияние, что тысяча бессмертных богов и один очень смертный человек в душном костюме хамелеона, незримый для остальных, но видимый на экране Гефеста всем наблюдателям в Тартаре, испуганно пятятся. Зевс продолжает:
И я, и ты сливаемся в одно[69].
Гефест отключает бронзово-стеклянный проектор. Огромное круглое окно, на время связавшее Тартар с Чертогом богов на Олимпе, исчезает, оставив титанов среди пепла, потоков лавы и смрадного багрового мрака. Пошире расставив ноги, Ахиллес поднимает щит и незаметно держит за ним богоубийственный кинжал, поскольку понятия не имеет, что будет дальше.
Несколько бесконечно долгих мгновений ничего не происходит. Ахиллес ждет криков, требований подтвердить увиденное и услышанное. Титаны должны взреветь, а сороконожки-целители – забегать по скалам, однако сотни гигантских фигур сидят все так же молча и неподвижно. Пронизанный багровыми отсветами лавы воздух настолько мутен от вулканического дыма и пепла, что Ахиллес молча благодарит богов – или кого-нибудь в этом роде – за очки термокостюма, позволяющие четко видеть все, что творится вокруг. Он смотрит на бран-дыру, открытую, по словам Гефеста, богиней Никтой. Пятидесятифутовый портал по-прежнему на месте, примерно в двухстах ярдах. Если завяжется схватка, если Демогоргон решит закусить бессмертным карликом и ахейским героем, Ахиллес намерен бежать к бран-дыре, пусть даже придется прокладывать себе дорогу по трупам титанов и чудовищ.
Молчание затягивается. Среди уродливых утесов и еще более уродливых разумных тварей злобно воют черные ветры. Вулканы кипят, изрыгая лаву, но Демогоргон не издает ни звука.
В конце концов он изрекает:
– ВСЕ ДУХИ – ЕСЛИ СЛУЖАТ ЗЛУ – РАБЫ. ТАКОВ ИЛЬ НЕТ ЗЕВЕС – ТЕПЕРЬ ВЫ ВИДИТЕ.
– Злу?! – ревет титан Крон. – Да мой сын помешался! Он узурпатор из узурпаторов!
Голос Реи, матери Громовержца, звучит еще громче:
– Зевс – раб своих желаний, позор Земли и горе Олимпа. Он должен понести кару за свою дерзость. Пусть в наказание висит в аду, прикованный своими же адамантовыми цепями.
Тут заговаривает чудовищный Целитель, и Ахиллес с изумлением слышит, что голос у него женский:
– Зевс перешел все границы. Сперва он присвоил себе роль Судеб, теперь глумится над ними.
Один из бессмертных Часов рокочет с вершины каменного обрыва:
– Паденью нет названия страшней, это – Самозванец Зевс.
Ахиллес хватается за ближайший зашатавшийся валун, думая, что вулкан за спиной Демогоргона начал извергаться, но это всего лишь приглушенный ропот собравшихся.
Тут подает голос брат Крона, косматый Крий, стоящий посреди лавового потока:
– Самозванца надо сбросить в пучину его гибели! Я сам взойду на Олимп, где мы некогда царили, и стащу это ничтожество в Тартар. Мы упадем, как падают стервятник и змея, сплетенные в клубок.
– Ужасный призрак! – восклицает многорукий возница, обращаясь к Демогоргону. – Говори!
– ЦАРИТ БОГ МИЛОСЕРДЬЯ, – прокатывается по горам и долинам Тартара голос бесформенного Демогоргона. – ЗЕВС НЕ ВСЕМОГУЩИЙ БОГ. ЗЕВС НЕ ДОЛЖЕН БОЛЬШЕ ЦАРИТЬ НА ОЛИМПЕ.
Ахиллес был уверен, что у скрытого под покровом Демогоргона нет рук, однако исполин каким-то образом поднимает руку в тяжелых складках ткани и растопыривает что-то вроде ужасных пальцев.
Бран-дыра в двухстах ярдах позади Гефеста словно по команде взмывает в воздух, зависает над сонмом чудовищ, расползается в ширину и начинает опускаться.
69