Найдись тут сторонний наблюдатель, помимо молчащих моравеков на «Королеве Маб», ему предстало бы внушительное зрелище. «Смуглая леди» застыла над затонувшей боевой субмариной, освещая всеми прожекторами подводный мир: мутный ил, колышущиеся анемоны, обрывки тросов, перекрученные провода и смертоносные позеленевшие ракеты и боеголовки. Ярче пятен дневного света из Бреши, ярче супергалогенных прожекторов, нацеленных на рабочую зону, ярче самого солнца пылали раскаленные до десяти тысяч градусов по Фаренгейту факелы газовых резаков, которыми бережно, точно скальпелями, орудовали слепой Орфу и ослепший от взбаламученного ила Манмут.
Балки, брусья, перекладины, лебедки, блоки, цепи – все было на месте и работало в напряженном режиме. Два моравека и сама «Смуглая леди» руководили подъемом каждой отрезанной боеголовки. Строго говоря, трюм европеанской подлодки никогда не пустовал; его наполняла ноздреватая программируемая пена. Если лодка шла порожняком, пена превращалась в рифленые соборные контрфорсы, противостоящие огромному давлению снаружи, но при надобности плотно облегала всякий груз, в том числе Орфу во время его путешествия в углу трюма. Сейчас она бережно обнимала тяжелые неровные обрезки ракет, поднятые Манмутом и Орфу при помощи лебедок и брани.
Примерно посередине изнуряющей работы Манмут сделал вид, будто поглаживает одну из светящихся боеголовок в пене, и пробормотал:
– Твой старина Уилл? – спросил Орфу, опускаясь вместе с товарищем обратно во взмученный ил, чтобы заняться следующей боеголовкой.
– Да, – отвечал Манмут, – сонет пятьдесят третий.
Часа через два, пристроив очередную боеголовку в почти заполненном отсеке (моравеки старались размещать черные дыры как можно дальше друг от друга), Орфу сказал:
– Такое решение вопроса будет стоить тебе корабля. Мне жаль, Манмут.
Манмут кивнул, полагаясь на чувствительные радары приятеля, которые должны были уловить его движение. В ту минуту, когда Орфу предложил этот вариант, Манмут понял, что навсегда утратит свою возлюбленную подлодку, поскольку не было способа извлечь боеголовки из мягкой пены и переместить их куда-нибудь еще. В лучшем случае другое судно подхватит «Леди» с ее смертоносным грузом низко на орбите и как можно нежнее отправит ее в дальний космос.
– У меня такое чувство, будто я только что ее вернул, – произнес Манмут по радио и сам удивился глубокой печали, прозвучавшей в его словах.
– Когда-нибудь тебе построят другую, – сказал Орфу.
– Но не такую же, – возразил Манмут, который провел на своей подлодке более полутора столетий.
– Да, – согласился Орфу. – После всех этих событий ничто уже не будет прежним.
Через восемнадцать часов работы, уложив на мягкую пену последний комплект черных дыр в голубом черенковском излучении, два моравека заперли двери трюма и зависли над бумером. Оба испытывали почти полное физическое и нервное истощение.
– Нужно ли подробнее изучить «Меч Аллаха» или что-нибудь оттуда забрать? – спросил Орфу.
– Не в этот раз, – ответил Астиг/Че с «Королевы Маб», подозрительно молчавшей последние восемнадцать часов.
– Ни за что не хотел бы увидеть эту треклятую посудину снова, – заметил Манмут. От усталости его не заботило, что он говорит по прямой связи. – Невероятная гнусность.
– Аминь, – сказал центурион-лидер Меп Аху с кружащей наверху шлюпки.
– Вы не хотите рассказать, что происходило с Одиссеем и его подружкой последние восемнадцать с чем-то часов? – спросил Орфу.
– Не сейчас, – сказал первичный интегратор Астиг/Че. – Поднимайте боеголовки. Поосторожнее.
– Аминь, – повторил Меп Аху; в голосе боевого роквека не слышалось иронии.
Сума IV был чертовски хорошим пилотом. Орфу и Манмут не могли этого не признать. Он завис на космошлюпке, так что «Смуглая леди» оставалась полностью погруженной, покуда вокруг нее смыкались двери грузового отсека, затем понемногу выпустил морскую воду, одновременно заполняя пустоту пеной, которая облекла субмарину еще одним защитным слоем.
Орфу с Ио уже перебрался при помощи тросов на крышу шлюпки, но Манмут покинул свой модуль только в последний миг, позволив «Смуглой леди» самой наблюдать за подъемом и размещением. Он чувствовал, что должен что-то сказать, навсегда покидая любимый корабль, но так ничего и не придумал, если не считать безответного: «Прощай, леди», посланного искусственному интеллекту подлодки по фокусированному лучу.
75