– Допустим, – отозвалась Мойра.
– Да нет, точно. Теперь мы знаем, что это значит. Перед нами часть надписи под бюстом,его бюстом. Если верить нашим архивам, она когда-то гласила: «JUDICO PYLIUM, GENIO SOCRATEM, ARTE MARONEM: TERRA TEGIT, POPULUS MOERET, OLIMPUS HABET».
– Боюсь, я слегка подзабыла латынь, – сказала Мойра.
– Как и многие из нас, – ответил Манмут. – Это переводится так: «УМОМ ПОДОБНОГО НЕСТОРУ, ГЕНИЕМ – СОКРАТУ, ИСКУССТВОМ – МАРОНУ, ЕГО ЗЕМЛЯ ПОКРЫВАЕТ, НАРОД ОПЛАКИВАЕТ, ОЛИМП ПРИЕМЛЕТ»[82].
– Олимп, – задумчиво, словно про себя, повторила Мойра.
– Это часть надписи под настенным памятником, который горожане установили в церкви Святой Троицы после его погребения. Остальной текст был по-английски. Хочешь послушать?
– Конечно.
– Очень мило, – сказала Мойра. – А главное, полагаю, это существенно облегчит твои поиски.
Манмут оставил ее насмешливый тон без внимания.
– Здесь поставлена дата смерти: двадцать третье апреля тысяча шестьсот шестнадцатого года.
– Но ты не нашел настоящей могилы.
– Пока что нет, – признался Манмут.
– А не было там какого-нибудь надгробного камня или надписи? – с невинным видом поинтересовалась собеседница.
Маленький моравек пристально посмотрел на нее и наконец произнес:
– Была.
– А не говорилось ли там чего-нибудь вроде… мм… «Руки прочь, моравеки, убирайтесь восвояси»?
– Не совсем, – ответил Манмут. – На могильной плите, установленной над телом, предположительно было написано:
– И тебя нисколько не смущает проклятие? – спросила Мойра.
– Нет, – отвечал Манмут. – Ты путаешь меня с Орфу. Это он пересмотрел все двумерные фильмы ужасов студии «Универсал», снятые в двадцатом столетии. Знаешь, «Проклятие мумии» и так далее.
– И все же… – начала Мойра.
– Вы не дадите нам его найти, Мойра? – спросил Манмут.
– Манмут, дорогой, тебе должно быть известно, что мы не вмешиваемся ни в ваши дела, ни в дела людей старого образца, а равно наших древнегреческих и древнеазиатских гостей… Вспомни, разве не так?
Манмут не ответил.
Мойра тронула его за плечо:
– Да, но с этим… проектом. Тебе не кажется, что ты пытаешься играть роль Бога? Так, совсем чуть-чуть?
– Ты знакома с доктором Хокенберри? – спросил Манмут.
– Конечно. Мы встречались только на той неделе.
– Странно, – заметил моравек, – он этого не упоминал. Томас вызвался помогать на раскопках раз или два в неделю. Я хотел сказать, что постлюди и олимпийские боги определенно «сыграли роль Бога», когда воссоздали тело, воспоминания и личность доктора Хокенберри по обломкам костей, древним файлам и ДНК. Но ведь у них получилось. Он хороший человек.
– Похоже что так, – согласилась Мойра. – И насколько я поняла, он пишет книгу.
– Да… – Манмут, казалось, потерял ход мыслей.
– Что ж, удачи. – Мойра протянула руку. – И передай привет первичному интегратору Астигу/Че, когда вы с ним увидитесь. Скажи, что мне очень понравилось наше чаепитие в Тадже.
Она пожала маленькому моравеку руку и двинулась к лесу на севере.
– Мойра! – окликнул Манмут.
Она помедлила и обернулась.
– Так ты придешь сегодня на спектакль? – крикнул Манмут.
– Думаю, да.
– Значит, мы тебя там увидим?
– Этого не знаю, – ответила молодая женщина. – Но я вас непременно увижу.
И пошла к лесу.
Семь лет и пять месяцев с Падения Илиона.
Позвольте представиться: Томас Хокенберри, доктор филологии, для друзей – Хокенбуш. Правда, их уже нет в живых – тех, кто мог называть меня прозвищем времен колледжа Уобаш. Они давно стали прахом этого мира, где слишком многое обратилось в прах.
Здесь, на славной первой Земле, я прожил пятьдесят с чем-то лет, а сверх того получил в дар вот уже чуть больше двенадцати насыщенных лет новой жизни – в Илионе и на Олимпе, на Марсе, хотя я до самых последних дней не догадывался, что это Марс, и вот теперь здесь. Дома. На родной Земле.
Мне столько нужно сказать. Плохая новость, что я утратил все записи, сделанные за двенадцать лет в роли схолиаста и ученого: запоминающие кристаллы с ежедневными наблюдениями за ходом Троянской войны, мои рукописные заметки, даже диктофон моравеков, на который я записал последние дни Олимпа и Зевса. Ничего не осталось.
82