Он раз десять заглядывал сюда, чтобы спокойно посидеть и подумать, и ни разу не встретил войниксов. Однажды из прибоя за рифом вынырнул огромный безногий ящер и тут же занырнул обратно с тридцатифутовой акулой в зубах, но, помимо этого, никаких угроз Даэман здесь не встречал.
Он сбежал с холма на песок, бросил тяжелый арбалет и сел. Солнце пекло. Он скинул объемистый рюкзак, мокрый анорак и рубашку. Из кармана что-то свисало. Это оказалась туринская пелена со стола, где лежали черепа. Даэман отшвырнул ее и, сняв ботинки, брюки и трусы, побрел к воде, даже не обернувшись на заросли: нет ли кого поблизости.
Мама умерла.
Мысль была словно удар под дых, и Даэмана чуть снова не стошнило.
Умерла.
Он постоял голым на краю лагуны. Теплые волны плескались у ног, уносили песок из-под пальцев.
Умерла.
Он уже никогда не увидит маминого лица, не услышит ее голоса. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда[22].
Даэман тяжело опустился на мокрый песок. Он думал, что примирился с новым миром, где смерть окончательна, думал, что принял этот ужас, когда восемь месяцев назад на орбитальном острове Просперо едва не погиб сам.
«Я знал, что когда-нибудь умру… Но только не мама. Не Марина. Это… нечестно».
Он издал рыдающий смешок: надо же, нашел чему удивляться! После Падения умерли тысячи… Тысячи – он это знал наверняка, потому был одним из посланцев Ардис-холла в сотни других узлов, видел могилы, даже сам учил, как рыть ямы и складывать туда тела…
Мама! Долго ли ей пришлось мучиться? Забавлялся ли Калибан с добычей, истязал ли ее до того, как убить?
«Я знаю, что это был Калибан. Он убил их всех. Не важно, что этого не может быть, главное, это правда. Он убил их всех – только ради того, чтобы добраться до моей матери, водрузить ее череп на пирамиду из черепов, оставив несколько рыжих прядей, чтобы я не сомневался в ее гибели. Калибан, ты сучий дерьмоед, падла жаберная, урод сраный, гребаная пасть…»
У Даэмана стиснуло грудь. Он открыл рот, как будто его снова затошнило, но не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Умерла. Навсегда. Умерла.
Он встал, вошел в нагретую солнцем воду, нырнул, шумно вынырнул и, мощно работая руками, поплыл к рифу, где взметались волны и где он однажды видел исполинского ящера с акулой в зубах. Он плыл изо всех сил, чувствуя, как соль обжигает глаза и щеки…
По крайней мере, от этого вернулось дыхание. Даэман проплыл ярдов сто до того места, где лагуна открывалась в море. Он чувствовал холодные струи, смотрел на тяжелые волны за рифом, слышал их изумительный рокот и едва не отдался течению, влекущему дальше, дальше и дальше. В Тихом океане не было Бреши, как в Атлантике, его тело могло бы дрейфовать много дней… но он повернул и поплыл к берегу.
Выходя из воды, Даэман по-прежнему не думал о своей наготе, но уже вспомнил о безопасности. Он поднял левую ладонь и активировал функцию дальней сети. Он был на острове в южной части Тихого океана… Даэман едва не расхохотался. Девять месяцев назад, до встречи с Харманом, он не знал даже, что Земля круглая, не знал названия материков, не догадывался, что океанов больше одного. Теперь ему все это известно – и что проку? Ровным счетом никакого, насколько можно судить.
Зато дальняя сеть показала, что в окрестностях нет ни одного человека старого образца или войникса. Даэман прошел по пляжу, отыскал одежду и опустился на расстеленный анорак. Его загорелые ноги были в песке.
Как раз когда он вставал на колени, ветер подхватил туринскую пелену и понес над его головой к воде. Даэман машинально поймал ее на лету и вытер волосы краем затейливо расшитой ткани.
Потом лег на спину и, по-прежнему сжимая скомканную ткань, стал смотреть в безоблачное синее небо.
«Она умерла. Я держал в руках ее череп».
Откуда ему знать, что это был тот самый череп из сотни? Несколько прядей рыжих волос еще ничего не доказывают. Однако Даэман не сомневался. Быть может, следовало оставить ее с другими. Нет, только не с Гоманом, чье упорное нежелание покидать Парижский Кратер ее сгубило. Только не с ним. Даэман отчетливо помнил маленький белый череп, падающий в алый магматический глаз кратера.
Он поморщился и закрыл глаза. Боль этой ночи была осязаемой, словно иголки в голове.
Надо было вернуться в Ардис и рассказать об увиденном: о том, что Калибан вернулся на Землю, о дыре в ночном небе, об огромном существе, пролезшем в дыру.
22