Конечно, боги способны принимать любой размер (Пелид никогда не слышал о законах сохранения массы и энергии, поэтому даже не задавался вопросом, как же бессмертные их обходят), но чаще всего их устраивает рост около девяти футов: достаточно, чтобы кратковечные чувствовали себя беспомощными детьми, и в то же время не нужно укреплять кости ног и неуклюже переваливаться даже в собственных олимпийских чертогах.
Пятнадцатифутовый силуэт Ночи-Никты окутан клокочущей мглой и многослойными пеленами, напоминающими перепонки летучей мыши; полосы темной, словно беззвездное небо, материи разной длины не то накрывают лицо подобием вуали, не то образуют само лицо, похожее на вуаль в складках. В это невозможно поверить, однако черный огонь очей прожигает и дым облаков, и плотное покрывало. Исполинская грудь, которую грек успел заметить, прежде чем опустить глаза, как будто готовится напоить мраком весь мир. Бледны одни лишь ладони: узкие, с длинными, но очень крепкими пальцами – точно из отвердевших лунных лучей.
До Ахиллеса вдруг доходит: все это время Гефест молол языком не переставая, словно читал заклинание:
– Воскурение: горящее полено… Никта, взываю к тебе, о Праматерь бессмертных и смертных; жизни источник для всех… О темно-синяя Ночь в обрамлении ярких созвездий, теплую радость струишь вдоль обширной и сонной пустыни. В сон погружаешь глубокий весь космос, о Мать сновидений, отдохновенье даешь и труды пресекаешь. Скачешь по темным холмам, подгоняя коней быстроногих. Ты – половина всего, – уходящая в царство Аида…[45]
– Довольно, – прерывает богиня. – Если мне вздумается послушать орфический гимн, я перенесусь через время. Как ты посмел, покровитель огня, явиться в Элладу и сумрачные чертоги Ночи в обществе жалкого кратковечного?
Человек содрогается при звуках ее голоса. Они похожи на яростный грохот прибоя у скал и только чудом складываются во внятные слова.
– О та, чья природная сила разделяет природные дни, – продолжает раболепствовать кузнец, не поднимая взгляда и не вставая с колен, – сей кратковечный есть отпрыск бессмертной Фетиды; по-своему, он полубог на здешней Земле. Это Ахилл, сын Пелея, и молва о его подвигах…
– Я наслышана про Ахилла, Пелеева сына, и про его подвиги. Разоритель городов, женонасильник и мужеубийца, – молвит богиня голосом бурного шторма. – Какая причина могла заставить тебя, кузнец, привести этого… эту пешку… к задним дверям моего жилища?
Быстроногий решает, что настала пора вступить в разговор.
– Мне надо увидеть Зевса, богиня.
Дух поворачивается в его сторону. Огромная грудастая фигура движется без малейшего трения: она словно парит, а не стоит на камне. Вокруг курятся и дымятся густые тучи. Окутанное вуалью или похожее на вуаль лицо склоняется, глаза чернее черного пристально смотрят на человека.
– Тебе надо видеть Великого Громовержца, Бессмертного над Бессмертными, Пеласгийского Зевса, Владыку Десяти Тысяч Храмов и Додонского святилища,[46] Отца богов и людей, Верховного Повелителя над Грозовыми Тучами, Того-Кто-Всеми-Командует?
– Ага, – отвечает Ахилл.
– По какому вопросу? – осведомляется Никта.
На этот раз мужеубийцу опережает Гефест:
– Пелид желает поместить в баки Целителя смертную женщину, о Праматерь первого черного бесполого яйца. Он хочет попросить Кронида, чтобы тот приказал Сороконожке воскресить царицу амазонок Пентесилею.
Богиня смеется. Если речи ее были подобны плеску волн о прибрежные скалы, то смех напоминает ахейцу зимнюю бурю, что воет над Эгейским морем.
– Пентесилею? – хихикая, переспрашивает облаченная в черный наряд. – Безмозглую блондиночку, лесбийскую телку с большими сиськами? Во имя всех миллионов Земель, на кой тебе возвращать к жизни эту мускулистую девицу, Пелеев сын? В конце концов, я сама наблюдала, как ты насадил ее вместе с конем на громадное отцовское копье, будто шашлык на вертел.
– У меня нет выбора, – рокочет быстроногий. – Я полюбил.
Ночь усмехается снова.
– Полюбил? Ахиллес, который тащит в постель и рабынь, и плененных царских дочек, и похищенных цариц без разбора с такой же легкостью, как другие едят маслины, только косточки выплюнутые летят? Ты полюбил?
– Во всем виноваты духи Афродиты с феромонами, – вставляет Гефест, не поднимаясь с колен.
Богиня обрывает смех.
– Какая марка?
– Номер пять, – ворчит кузнец. – Зелье Пака.[47] Запускает в кровяной поток саморазмножающиеся наномашинки, которые постоянно производят все больше молекул зависимости, а также лишает мозг эндорфинов и сератонина, если жертва не действует под влиянием одержимости. Противоядия не существует.
Ночь обращает скульптурное лицо-вуаль к Ахиллесу.
– По-моему, тебя как следует поимели, Пелид. Зевс нипочем не позволит восстановить кратковечного, тем паче амазонку: об этой расе он вообще не вспоминает, а если и вспомнит, то сразу выкинет из головы. Отец всех богов и людей не даст и ломаного гроша за жизнь амазонки, особенно девственницы. Для него воскресить смертного – значит осквернить умения и баки Целителя.
– А я все равно попрошу, – упрямо говорит быстроногий.
Большегрудый призрак в эбеновых лохмотьях молча глядит на него, потом на коленопреклоненного Гефеста.
– Хромой покровитель огня, усердный ремесленник на службе у более благородных олимпийцев, что ты видишь, взирая на этого кратковечного?
– Идиота траханого, – хмыкает калека.
– А вот я вижу квантовую сингулярность, – кидает Никта. – Черную дыру вероятностей. Тысячи уравнений с одним и тем же трехбалльным решением. Отчего это, кузнец?
Гефест еще раз хмыкает.
– Еще щенком, почти личинкой, его мать Фетида, та, что со спутанными водорослями на грудях, держала надменного отпрыска в небесном квантовом пламени. Вероятность его погибели: день, час, минута и способ – стопроцентна, и поскольку не подлежит изменениям, то вроде как наделяет Ахилла неуязвимостью ко всем остальным опасностям.
– Да уж-шшшшшшшшш, – шипит окутанная мглой богиня. – Скажи мне, сын Геры, муж бестолковой Грации, она же Аглая Преславная, почему ты помогаешь этому человеку?
Карлик склоняется ниже.
– Сначала он одолел меня в честном бою, возлюбленная повелительница ужасного мрака. Потом я и сам втянулся: получилось так, что наши интересы совпали.
– Так ты желаешь найти владыку Зевса? – шепчет Ночь.
Откуда-то справа, из черных каньонов, доносится вой.
– Мое желание, о богиня, – остановить поток растущего Хаоса.
Та, к кому он обратился, кивает и поднимает лик-покрывало к тучам, клубящимся вокруг замковых башен.
– Я слышу крики звезд, хромой ремесленник. И знаю: говоря о Хаосе, ты имел в виду хаос на квантовом уровне. За исключением Зевса, ты единственный меж олимпийцев, кто помнит нас и наши мысли до Великой Перемены… кого занимают мелочи вроде физики.
Гефест молчит, не смея оторвать взора от черного камня.
– Ты следишь за квантовым потоком, кузнец? – В голосе Никты сквозит непонятное Ахиллесу раздражение и гнев.
– Да, богиня.
– И сколько, по-твоему, нам осталось, если воронка хаоса вероятностей продолжит расти логарифмически?
– Несколько дней, богиня, – басит калека. – А то и меньше.
– Судьбы согласны с тобой, отродье Геры, – роняет призрак. Пелиду мучительно хочется прижать заскорузлые ладони к ушам, лишь бы не слышать раскатов сумасшедшего прибоя. – Мойры, эти чужеродные существа, которых смертные нарицают богинями участи, денно и нощно корпят над электронными счетами, манипулируя пузырями магнитной энергии на многомильных витках вычислительной ДНК, и с каждым днем их взгляды на будущее становятся все туманнее, нити вероятностей расслаиваются, путаются – можно подумать, сломался ткацкий станок самого Времени.
– Это все гребаный Сетебос, – ворчит Гефест. – Тысяча извинений, мадам.
– Да нет, ты совершенно прав, кузнец, – отвечает черная великанша. – Это все гребаный Сетебос; в кои-то веки он вырвался на волю из арктических морей своего мира. Знаешь, ведь Многорукий уже явился на Землю – не на планету сего кратковечного, а на нашу прежнюю родину.
47
Пак – проказливый дух; один из главных персонажей в комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь».