Я делюсь этим тревожным чувством с Мишелем, а он слегка приобнимает меня за плечи и улыбается. Он уже привык к постоянной работе моего воображения. Или, возможно, следует назвать это интуицией.
Слева мы замечаем большое бронзовое орудие. Его ствол через отверстие в крепостной стене направлен на море. Наверное, в незапамятные времена оно шумно приветствовало незваных гостей, а его ядра размером с футбольный мяч легко могли разорвать человека на клочки.
Я перегибаюсь через крепостную стену и вижу внизу растущие прямо из камня папоротники и кусты. Еще ниже волны непрестанно бьются о скалу, на которой выстроен форт, и рассыпаются в белую свирепую пену. Мне кажется, мы на корабле плывем по штормовому морю.
Я еще сильнее перевешиваюсь через парапет и замечаю отверстие, вырубленное в скале прямо подо мной.
— Смотри, наверное, это и есть одна из темниц!
Отверстие слишком узкое для того, чтобы в него мог пролезть мужчина или хотя бы ребенок.
— И сколько лет он провел там? — спрашиваю я Мишеля, сползая с парапета на твердую землю.
— Одиннадцать.
Я задумываюсь. Пока на соседнем острове трудились и молились монахи, добровольно принявшие обет, всего лишь в полумиле от них другого человека, лишенного даже права на собственное лицо, удерживали здесь силой. Все, что у него оставалось, — это сырая, мрачная камера и узкая щель, для того чтобы смотреть на море, небо и весь огромный мир. У меня сжимается сердце от жалости к этому узнику, три сотни лет служащему источником вдохновения для множества писателей, режиссеров и сценаристов. Должно быть, его жизнь была невыносимой. Как он справлялся? Как удавалось ему выносить одиночество и не сойти с ума? Приезжали ли к нему монахи с соседнего острова, чтобы выслушать его исповедь? Была ли у него возможность отвести душу в разговоре с мудрым человеком, специально обученным искусству сострадания? Поминали ли монахи в своих молитвах несчастного в кандалах и железной маске? А ведь и сейчас есть на свете страны, в которых еще возможна такая варварская жестокость. Там могут отнять свободу без всякой причины — только из-за цвета кожи, религии или убеждений.
— А может, бедолага страдал каким-нибудь ужасным уродством, — размышляю я вслух. — Вроде человека-слона.
— А почему бы тебе не написать историю, действие которой происходит здесь? — предлагает Мишель.
— Боюсь, это уже сделали до меня гораздо более талантливые люди, — смеюсь я.
— Нет, современную историю. Телевизионный сериал для детей. Пусть часть действия происходит на этих островах. Изучи их получше. А если напишешь роль и для себя, то сможешь сниматься, не уезжая из дома.
На этот крючок он меня и ловит. Я вспоминаю о нашей оливковой ферме и о том, что кому-то из нас придется жить здесь постоянно, если мы хотим, чтобы из нее вышел толк.
— Подели действие между Германией, Англией и Францией. Серий тринадцать, я думаю, — продолжает Мишель.
Я улыбаюсь:
— Так, значит, мы охотились здесь не за сокровищем, а за новым сценарием?
— Да, если тебя привлекает такая идея. Но даже если нет, я думал, что острова тебе все равно понравятся.
Так оно и есть. Особенно этот второй остров запал мне в душу. Заставил задуматься. И, пожалуй, вдохновил.
Последний паром отходит от Сент-Маргариты в шесть вечера, и домой мы отправляемся на нем. За время короткого перехода по заливу небо становится нежно-голубым, как веджвудский фарфор, а легкие облака на нем густеют и отливают перламутром. Я стою у поручней, рассеянно глядя на разноцветные виллы, веселой цепочкой тянущиеся вдоль берега до самого мыса Антиб, но тут мои раздумья прерывает громкий детский крик, а сразу за ним взволнованный мужской голос:
— Regardez, là-bas!
— Où?
— Dans la mer![87]
Я в ужасе оборачиваюсь, с мыслью, что ребенок упал за борт, и вижу, как кучка пассажиров и все члены экипажа, перегнувшись через борт, указывают пальцами на воду.
Что там? Мы подбегаем к ним и видим, как в двадцати ярдах от парома по воде скользит блестящее серое существо. Вот рядом с ним показывается еще одно.
— Dauphins!
— Oui, ce sont dauphins. Regardez comme ils jouent![88]
Стайка дельфинов плывет рядом с нами, потом немного меняет курс и оказывается впереди, словно указывает нам путь к берегу. Они переворачиваются в воде, иногда подпрыгивают, сверкая боками. Один из них отделяется от остальных, выпрыгивает высоко в воздух и делает сальто, продемонстрировав нам свое пухлое белое брюшко. Его морду озаряет совершенно очевидная озорная улыбка. Какое зрелище! Сколько беззаботной радости в их движениях!