Ближе к вечеру я с трудом отрываюсь от книг и истории оливы, для того чтобы еще раз наведаться на лесной склад. Увы, ворота опять оказываются запертыми. Несколько минут я стою перед ними, раздумывая, не оставить ли записку. Неподалеку на полянке пасется несколько лошадей-пенсионеров, и я подхожу к ним, чтобы погладить. Я и раньше несколько раз проезжала мимо, но у меня ни разу не было повода остановиться здесь. Поэтому я решаю задержаться ненадолго и рассмотреть эту с виду необитаемую местность — возможно, за это время вернется хозяин. Здесь все оплетено побегами дикого клематиса. На обочине валяется смятая картонка из-под молока с арабской надписью. Я огибаю высокое, как кипарис, лавровое дерево. Воздух пропитан каким-то горьковатым, пряным запахом. Я не узнаю его. Может, шалфей? Кусты вдоль дороги украшены метелками мелких ярко-желтых цветов. У меня под ногами поблескивают осколки разбитых бутылок, и я стараюсь ступать осторожно. Сразу за поворотом на склоне приютился небольшой виноградник, который я замечала и раньше. С приземистых кустов свисают зеленые грозди, похожие на полную молока грудь. Между аккуратными рядами виднеется несколько вишен. Может, стоит разыскать хозяина и расспросить его о подготовке почвы, сроках посадки, вредителях, сборе урожая и обо всем прочем? По дороге, шурша шинами, проезжает машина, и только тут я обращаю внимание на то, какая удивительная тишина стоит вокруг.
Я останавливаюсь перед узкой тенистой тропинкой, усыпанной галькой и прошлогодними листьями. Как-то Мишель показал мне ее и сказал, что по ней можно выйти на другую сторону холма. Я сворачиваю и через несколько шагов вижу, что тропинку перегораживает деревянный шлагбаум. На нем нет привычной красно-белой надписи «Défense d’entrer»[104], а это значит, что земля, скорее всего, принадлежит местной коммуне, а шлагбаум установлен только для того, чтобы на тропинке не устроили обычную для этих мест свалку из старых холодильников, ржавых раковин и прочего хлама. Местное население привычно уверяет, что это дело рук арабов, но я не знаю, насколько справедливы эти обвинения.
Вдруг до меня доносится какой-то звук, похожий на слабый стон или мяуканье. Неужели его издают пасущиеся на лугу лошади? Звук повторяется, и теперь я понимаю, что его источник в глубине чащи — там, куда ведет тропинка. Нагнувшись, я пролезаю под шлагбаумом, пробираюсь через заросли хилых португальских дубов и мимозы и оказываюсь на небольшой поляне, посреди которой чернеет остов сгоревшей машины. Звук явно доносится оттуда. Я осторожно приближаюсь и вижу лежащую на боку большую и очень худую собаку с чудесной золотистой шерстью. Она тяжело дышит и настороженно смотрит на меня. Я опускаюсь рядом с ней на колени, но погладить не решаюсь. На правой задней лапе у нее кровоточащая рваная рана. Я робко протягиваю руку, и собака тут же приподнимают верхнюю губу, обнажая внушительные клыки. А может, это вовсе и не собака, а волк? Все может быть, но спасать это великолепное животное все-таки надо. Я медленно выпрямляюсь, раздумывая, что же мне делать. До машины я ее вряд ли донесу, даже если она позволит. Машину сюда тоже не подогнать из-за шлагбаума. Значит, надо спешить домой, звонить ветеринару и привозить его сюда. Я поворачиваюсь, чтобы идти, а собака поднимает голову и жалобно воет мне вслед. От этого звука у меня разрывается сердце, и я перехожу на бег.
Рядом с моим «рено», оставленным у ворот, я нахожу пикап с открытым багажником. Невысокий седой человек достает из него две бензопилы. У него румяное, доброе лицо. Я рассказываю ему о собаке и прошу помочь. Без лишних слов он кладет пилы обратно в багажник и жестом приглашает меня на пассажирское сиденье. На его пикапе мы доезжаем до самого шлагбаума, а дальше идем пешком. Собака при виде нас пытается лаять и сначала не подпускает к себе, но постепенно поддается на наши уговоры и позволяет взять себя на руки и донести до машины. Там мы укладываем ее в багажник рядом с бензопилами, несколькими корзинками и дюжиной пустых винных бутылок.
Мы привозим раненое животное в «Аппассионату» и устраиваем его в бывшей конюшне на нашем старом матрасе, за которым я сбегала в дом. Только тут мой помощник сообщает мне, что его зовут Рене, а я объясняю, что как раз его-то и ждала у ворот, чтобы предложить несколько недавно срубленных деревьев.
— Сосны, оливы и дубы. Вы их купите?
— Pourquoi pas?[105] — улыбается он, и вокруг голубых глаз у него образуется сетка веселых морщин. Я сразу же проникаюсь к нему симпатией.