Пока я звоню ветеринару, Рене осматривает товар, а потом предлагает мне за него сумму на тысячу франков большую, чем та, что запросил Ди Луцио за ремонт крыши. Более того, он сразу же достает кошелек и вручает мне толстую пачку банкнот.
— Может, лучше потом, когда вы…
— Нет-нет. Завтра я приеду вместе с сыном, и, если вы не возражаете, мы прямо здесь распилим бревна, чтобы удобнее было везти.
Разумеется, я соглашаюсь, и Рене предлагает подбросить меня до оставленной у ворот машины. Я говорю, что дождусь ветеринара, а потом приду за машиной пешком, и он уезжает.
Приезжает ветеринар — огромного роста пузатый и бородатый немец родом из Баварии. Он очень симпатичный и буквально светится любовью к животным. На найденной мной собаке нет ни ошейника, ни обязательной во Франции татуировки, а это значит, объясняет мне доктор, что ее могут уничтожить или, еще хуже, продать в лабораторию на опыты. Я тут же решаю расстаться с половиной полученной от Рене суммы, чтобы вылечить это великолепное животное. Рану на ноге необходимо зашить, а кроме того, собаку явно били: у нее не хватает пары клыков, а на теле несколько сильных ушибов, плюс к этому серьезные проблемы с желудком.
— Давайте я увезу ее к себе, — предлагает ветеринар, — а через пару дней позвоню вам. Заберете ее, когда она будет здорова. Кстати, вы не знаете, как ее зовут?
Мы разговариваем по-английски, потому что ветеринару, по его словам, требуется практика.
— Нет, у нее нет имени, — качаю головой я.
Ветеринар записывает что-то в карточку, забирает свою пациентку и уезжает, пожелав мне bonne soirée[106] и заверив, что беспокоиться не о чем.
Я сажусь за работу, но мыслями все время возвращаюсь к судьбе несчастной собаки. Что же мы будем с ней делать? Я ведь еще не забыла Анри, которого обещала забрать, как только мы немного обживемся.
Вспомнив о нем, я звоню в приют, и там мне сообщают, что вскоре после того, как мы вернули Анри, он нашел себе новых хозяев и теперь très, très content[107]. Мне немного грустно, но все-таки я рада за этого свободолюбивого, веселого пса, на несколько недель внесшего такое разнообразие в нашу жизнь.
Назавтра Рене не приезжает за своими дровами. Не появляется он и на следующий день. Я не могу позвонить ему, потому что не знаю телефонного номера и даже фамилии. В чем же дело? Я ничего не понимаю. А вдруг купюры, которые он вручил мне и которыми я собираюсь расплачиваться с ветеринаром и Ди Луцио, краденые или фальшивые? А фургон последнего, кстати, уже показался на нашей подъездной дорожке. Через минуту сантехник выгружает из него устрашающего вида оборудование, включая антикварную горелку для подогрева битума. При этом каждый раз, когда я прохожу мимо, он подмигивает, хлопает себя по ляжкам и ухмыляется, демонстрируя ослепительно белые зубы — единственное место на его физиономии, не вымазанное сажей.
— Pas de bottes, eh? — хохочет он.
Без сапог? Что он имеет в виду? Сейчас июль, и я хожу в шортах, майке на лямках и веревочных сандалиях. Мне непонятно, о чем он спрашивает, а уточнить я не решаюсь. Похоже, у нашего сантехника не все в порядке с головой.
До того как в конце двадцатого столетия диетологи объявили средиземноморскую кухню самой здоровой в мире, оливы и все производимые из них продукты были известны только на юге. Золотое, как знойный летний полдень, оливковое масло так же прочно связано в нашем сознании с Провансом, как, к примеру, чеснок, или буйабес, или морщинистые старики, играющие в шары на какой-нибудь пыльной деревенской площади в окрестностях Ниццы.
Первые оливы примерно два с половиной тысячелетия назад посадили на юге Франции греки, но они были мореплавателям, путешественниками и торговцами, а не крестьянами и потому не стали тратить время на уход за деревьями и на сбор урожая. Вместо этого, продвигаясь на запад, они основали Ниццу, Антиб и, конечно, Марсель — в 600 году до нашей эры он носил греческое имя Массалия. Отсюда, отдохнув и набравшись сил, они отправлялись в глубь континента, как одержимые прокладывая торговые пути в земли «олова и янтаря». В те времена марсельцы говорили на чистейшем греческом языке, одевались и вели себя надменно, как истинные афиняне, и глубоко презирали окружающие их со всех сторон варварские кельтские племена.
Мне приходится прервать работу, потому что Ди Луцио разгуливает по крыше прямо у меня над головой и от каждого его шага трясется весь дом. А кроме того, он свистит и поет. Непрерывно!