Он ничего не ответил, но встал и пошел за мною, и когда мы входили в класс, я и он, столь приниженный и все-таки гордый и решительный, воцарилась мертвая тишина. Мне пришлось продолжить начатый рассказ, напомнить моим ученикам, что некрасиво и неблагородно смеяться над тем, кто будет наказан. — Потом служитель отвел Смольчича, чтобы наказать его в передней — мой Смольчич при этом не издал ни малейшего звука,2 только вернулся бледный, как стена, на свое место, а я продолжала урок.
Перед тем как уходить домой, я дала Смольчичу новое почетное поручение. Он будет собирать деньги, которые ученики принесут в уплату за ученье, и будет запирать на ключ мой ящик. Ошиблась я, или действительно на глазах у него показались слезы?..
IV.
Отлично ведет себя, и как еще отлично! Ловит малейший мой знак, уроки готовит, товарищам помогает, а иногда еще старается доставить мне особенное удовольствие и приносит какой-нибудь запоздалый осенний цветок, и лицо его так и сияет, когда он кладет его передо мною. А если я когда-нибудь занесу тень из внешней жизни в этот маленький мир, он ее сейчас же заметит и тогда глядит на меня своими острыми и проницательными глазами как-то недовольно, почти обиженно. И я собираюсь с духом и забываю свои огорчения, сознавая, что он имеет право требовать, чтобы я была здесь только их и ничья больше, и чтобы все, что не имеет связи с этими малышами, оставалось за порогом школы. Иногда, когда мне круто приходится в моей внешкольной жизни, мне бывает тяжело, но, в конце концов, я невольно покоряюсь глазам этого мальчика, словно говорящим мне: что́ же ты требуешь от нас такого, чего сама не в силах сделать! Мне становится стыдно, я стряхиваю свои заботы, отдаюсь моим малышам и бываю довольна, когда вижу, что он это понял. И таким образом между нами существует какая-то особенная связь, какая-то вечная безмолвная борьба и вместе с тем опасение, чтобы один не поймал другого в какой-нибудь слабости. У меня это опасение сознательно, у него инстинктивно. Чем мне укротить и победить его, если он опять одичает? Но он горд и счастлив, что отличается передо мною и товарищами, и, так как это полная и яркая личность, он и признает меня, и в то же время стоит на одной высоте со мною; я не смею слишком возвыситься над ним, и он не должен подметить во мне слабой струнки. В конце концов, я не знаю, кто кого больше воспитывает, он меня, или я его; во всяком случае, мы оба в трудной школе.
У одной моей знакомой золотое сердце, преисполненное доброты, особенно к бедным детям, и она принесла мне хороший костюм для моего героя. Задерживаю его после школы и передаю ему.
— Одна добрая дама шлет тебе это и желает, чтобы ты рос хорошим и честным мальчиком.
Он сильно смутился. Поглядывал исподлобья на платье, но не протягивал за ним руки.
— Бери же!
— Гм! — он засунул руки в карманы и, глядя вниз, слегка пристукивал ногою.
— Почему ты отказываешься? спрашиваю у него, и задаю себе вопрос, что с ним такое?
— Знает ли она, что я?...
Вижу, что его оскорбило мое добавление, досадую, что так выразилась, и снова не знаю, что мне делать с этим мальчиком. Наконец, решаюсь говорить правду.
— Видишь ли, я могла бы сказать тебе, что она не знает про твой грех, но я бы тогда солгала. Она знает. Но ведь я тебе говорила, что ангелы и люди радуются, когда грешник исправляется. Ты теперь ведешь себя хорошо, и я верю, что больше ты не сделаешь ничего подобного, я этому радуюсь, и та дама тоже, и чтобы ты видел, как она за тебя рада, она и послала тебе это платье, чтобы и ты порадовался. Она еще велела передать тебе, что ты можешь у нее обедать.
— Спасибо, я теперь могу обедать дома. Завтра мать выходит из больницы...
С этими словами он взял платье, поклонился, пробормотал: спасибо, и ушел, а я осталась и не знала, сердиться мне или смеяться.
На другой день прихожу в школу. Первый взгляд мой падает на место Смольчича, но оно пусто! — Мы уже молитву прочитали, смотрим — и он является. И как красив он в новом костюме, как уверенно и твердо идет на свое место, не обращая внимания на оживленное шушуканье, которым его встретили товарищи. Он холодно поклонился мне и сел, не принимаясь за свое обычное занятие, и я из этого вижу, что он еще не простил мне. Подзываю другого ученика, чтобы он вытер мне стол и доску, а Смольчич уставился в окно и сжал губы, словно собираясь свистать и доказать этим мне полное свое равнодушие.
Приступаем к делу. Осмотрела я своих учеников, опрятны ли они, чисты ли, потом иду к доске. — Платье мне немножко тесно; корсаж сдавил мне грудь, когда я писала на доске, и я отстегнула верхнюю застежку. Окончив, я поворачиваюсь к детям и замечаю, что Смольчич смотрит на меня как-то удивленно и с каким-то победным видом. Я говорю, объясняю, а он становится все беспокойнее. Я поворачиваюсь, осматриваю себя, нет ли чего на мне, но ничего не вижу. И опять я говорю дальше, а он на меня глядит все с большим негодованием. Наконец, решительно и с каким-то таинственным видом встает, подходит ко мне и, показывая на застежку моего корсажа, шепчет: застегнитесь!