Долго, почти целый месяц.
Шла я в школу, в одно неприятное зимнее утро. Снег, мокро, скользко, так что я всякую минуту опасалась очутиться на земле, вернее, в грязи. Неподалеку от меня шел Смольчич, а в каком-нибудь шаге расстояния перед ним маленькая девочка. Вдруг девочка поскользнулась, упала и залилась громким плачем.
Смольчич подскочил к ней, поднял ее, подобрал ее сумку с книгами и, стараясь ее утешить, стал чистить ей платье. Как он вертелся около нее, как потом протянул к ней руку и бережно, почти галантно повел ее, это было только на него одного похоже!
Когда я подошла к ним, я не могла не похвалить его.
Давно уже не выглядел он так весело, как в эту минуту, и давно уже не глядел на меня так дружелюбно, и, когда мы пришли в школу, это был опять прежний учтивый и заботливый Смольчич. Опять ловил он каждый мой взгляд, каждое движение, опять придумывал, чем бы угодить мне. — Я поручила ему некоторые работы, как и раньше. Но — холодна к нему, и иногда мне кажется, что он чувствует это, и становится все аккуратнее и точнее.
Так шло дело до тех пор, пока однажды я не забыла школьного ключа дома. Для меня это большое неудобство, посылаю за ключами в другие классы, но ни один не подходит, и я сильно не в духе. — Смольчич глядит на меня долго, потом подходит ко мне.
— Не сходить ли мне за ключом? спрашивает он почти дрожащим голосом. Я разрешаю, и он мчится совершенно осчастливленный...
Когда он вернулся, то подал мне ключ, но на место не идет.
— Ну? спрашиваю я, а он наклоняется ко мне близко, близко и шепчет:
— Если бы я опять смотрел за ключом, — если бы вы опять клали его на шкаф, я бы больше уж не...
— Правда? Но ведь ты мне уже обещал это один раз...
— Больше уж нет... Мне так хотелось лошадку!.. И — прибавил он громче — я ее вернул!
— Хорошо; ты будешь все запирать, ключ опять будет на шкафу, решаю я, и Смольчич по-истине блаженствует...
И он сдержал свое слово, не поддается больше своему греху, не трогает чужого, вообще приблизился к обычному типу школьника, и все-таки остался таким своеобразным, таким независимым в своей покорности!..
V.
Вижу, ждет меня у входа. — Помоги, Боже, думаю, что́ там такое опять! Смольчич дожидается меня у дверей только в чрезвычайных случаях.
— Ну? Что случилось? спрашиваю, а он глядит на меня каким-то участливым взглядом и словно отыскивает подходящие слова. Наконец, говорит, глядя в сторону:
— Я не приду больше в школу.
— Как так?
— Да! Потом, — продолжает он быстро, все время глядя куда-то мимо меня, — отец остался здесь без работы, и мы идем на его родину. В Штаерско.3
Я была поражена и — к чему таить? — опечалена. Правда, он приносил мне достаточно забот и хлопот, но что́ они в сравнении с удовольствием, которым была я полна, когда наша борьба кончилась, и я побеждала. Только он, как-то мимовольно, сделал мне ясными слова, которые я некогда слышала в школе: «Воспитание — это искусство»...
Теперь это искусство будет спать, как нерв, который не тревожат, а я буду вести свое сонное стадо со дня на день, — оно же, пока передо мною, будет идти налево или направо, никогда не спрашивая, почему, никогда не слушая с оживлением, никогда убежденно не противореча...
И затем, когда я вспомню, каким пришел он в первый день, и каким я его вижу теперь! Тогда он был так груб, неопрятен, а теперь так чист, надежен, так повелительно своеобразен и так часто поражает меня по-истине изысканным, деликатным образом мыслей.
Как-раз вчера я разъясняла им строчку из книги: «Что я люблю» и спросила у него, что он любит?
— Люблю ясное небо, говорит он, когда солнце сияет и птички поют. Я бы слушал их и собирал цветы.
Так я задумалась, а он стоял передо мною, не глядя на меня, постукивая ногою в землю, как он имел обыкновение делать, когда был взволнован.
— Мне ужасно жаль, сказала я. И тут только он взглянул на меня.
— И мне тоже, да что же делать, когда так должно. Тата4 получил письмо, там у него есть еще своя часть, и нам легче будет прожить. Я бы хотел лучше остаться... Да что же делать, повторил он, когда так должно. Чувствую, что он хочет меня утешить в том, что я его теряю, и говорит мне о том самом «долге», о котором я ему столько раз толковала.
— Когда же ты уезжаешь?
— Завтра утром. Я сказал матери, чтобы она пришла во время большой перемены в школу за свидетельством и — и поблагодарила вас, прибавил он тихо.
Вслед за этим мы вошли в школу. Мне кажется, что я в этот день, по меньшей мере, раз десять искала случая говорить о том, что можно и чего нельзя, а Смольчич слушал меня внимательно и серьезно, зная, что в действительности я обращаюсь к нему.