– Так вы думаете, мне дадут от ворот поворот?
– Не знаю. – Ракель сидела, положив руки на колени, как примерная школьница. – Думаю, мне лучше самой начать разговор. Круз – мама Илены – всегда меня любила. Может, я смогу пробиться… Но чудес не ждите.
Уж на этот-то счет она могла совершенно не беспокоиться.
Эхо-Парк – это кусок Латинской Америки, перевезенный на пыльные холмистые улицы, которые, подпертые облупившимися бетонными дамбами по обе стороны от бульвара Сансет, вздымаются между Голливудом и центром Лос-Анджелеса. Улицы здесь носят названия вроде Макбет и Макдуф, Боннибрей[70] и Лагуна, но никакой поэзией тут и близко не пахнет. К югу от бульвара они лезут вверх и сразу же ныряют в перенаселенное гетто Юнион-дистрикт. К северу – тоже идут в гору, обтекая небольшой парк с озером посередине, давший название району, и растворяются путаницей пересохших тропинок в неожиданно дикой зеленой глуши, нависающей над стадионом «Доджерс» и Элизиан-Парком, в котором базируется полицейская академия Лос-Анджелеса.
Покидая Голливуд и вливаясь в Эхо-Парк, Сансет на глазах меняется. Порнотеатры и мотели с почасовой оплатой уступают место винным погребкам и народным аптекам, продающим наряду с целебными травами всякие чудотворные амулеты, магазинчикам пластинок «дискос латинос», бесконечному ряду ларьков и фургончиков с мексиканской, кубинской и перуанской едой, цитаделям фастфуда всех известных наименований и первоклассным латиноамериканским ресторанам, салонам красоты с витринами, в которых стоят на страже пенопластовые головы в блондинистых синтетических париках, кубинским пекарням, медицинским кабинетам и юридическим консультациям в первых этажах жилых зданий, барам и общественным клубам. Как и во многих бедных районах, эхо-парковая часть Сансет постоянно забита пешеходами.
«Севиль» пробирался сквозь дневное столпотворение, словно косец по заросшему заливному лугу. Атмосфера на бульваре была такой же нетерпеливой и обжигающей, как растопленный жир, плюющийся с раскаленных противней уличных жаровен. Нас окружали местные гопники, щеголяющие самодельными татуировками, пятнадцатилетние мамаши, которые катили пухлых младенцев в шатких колясках, рискующих развалиться на первом же поребрике, пьянчуги в той или иной степени окосения, уличные торговцы наркотиками, иммиграционные адвокаты в накрахмаленных воротничках, отгуливающие увольнительную уборщицы, древние бабульки, торговцы цветами и нескончаемый поток кареглазой детворы.
– Как-то даже слегка не по себе, – заметила Ракель, – вернуться сюда. Да еще на такой шикарной машине.
– А давно вы тут не бывали?
– Тысячу лет.
Она, похоже, была не расположена развивать эту тему, так что я примолк. На Фейрбэнкс-плейс мне было велено свернуть влево. Дом Гутиэресов располагался в конце переулкоподобной загогулины, которая резко забирала вверх и чуть выше предгорья превращалась в грунтовку. Еще четверть мили, и мы остались бы единственными человеческими существами во вселенной.
Я заметил, что у Очоа есть привычка кусать что-нибудь – губы, пальцы, костяшки, – когда она нервничает. Вот и сейчас Ракель буквально вгрызалась в ноготь на большом пальце. Интересно, подумал я, какого рода голод это удовлетворяет.
Ехал я осторожно – места едва хватало для одной машины, – проезжая мимо молодых людей в футболках, которые священнодействовали над старыми машинами со сосредоточенностью жрецов, склонившихся над жертвенником, и детей, облизывающих липкие от леденцов пальцы. Давным-давно улицу усадили вязами, которые разрослись до огромного размера. Их корни взломали тротуар, и сквозь трещины пробивались сорняки. Ветви скребли по крыше машины. Старуха с варикозными ногами, облаченная в лохмотья, катила магазинную тележку, полную воспоминаний, вверх по уклону, достойному Сан-Франциско. Граффити испещряли каждый дюйм свободного пространства, прославляя подвиги местных банд вроде «Лос Конкистадорес» или «Черепов Эхо-Парка», а также прелести молодых красоток, хорошо умеющих работать языком.
– Вот тут. – Очоа указала на небольшой каркасный дом, выкрашенный светло-зеленой краской и крытый коричневым толем.
Дворик перед ним представлял собой квадрат серой высохшей земли – впрочем, обрамленный подающими надежды клумбами красных гераней и кустиками оранжевых и желтых маков, похожих на леденцы. Низ дома был выложен камнем, а над входом торчал козырек, отбрасывавший тень на провалившееся крыльцо, на котором сидел какой-то человек.