Позже этим днём мы с Галеном сидели на заднем крыльце с упаковкой пива и глядели через двор на лес. В прохладном воздухе носились жуки. Чёрный лабрадор моего брата катался кверху лапами в траве, пыхтя и молотя воздух лапами.
Гален сильно исхудал за эти несколько месяцев. Глазницы его запали, а в уголках рта выскочила «простуда». Белки глаз Галена белыми уже не были, став глянцевыми и покрасневшими из-за пива, бессонницы и сильного стресса.
Мою левую руку жгло изнутри. Она была замотана эластичным бинтом — Джулия исхитрилась и пырнула меня, когда я пытался отобрать осколок стакана. Я запомнил её взгляд в тот момент. Впервые с момента похищения я вновь увидел живые карие с золотистыми крапинками глаза своей племянницы. Эти глаза взглянули на меня осмысленным и умным взглядом, полным ужаса, настороженности и отчаяния. Этот взгляд меня так удивил, что я перестал бороться и удерживать её — и в тот самый момент её рука рванулась и вонзила лезвие из стекла в мою правую ладонь. Даже спустя час меня трясло и колотило, так как адреналин всё ещё бежал по венам. Тот взгляд я не забуду никогда, я всегда буду о нём думать.
— Интересно, сколько раз Джулия должна сделать подобное, чтобы Кэрол разрешила мне куда-то её направить, — задумчиво проговорил Гален. — В некое подобие дома.
— Пусть психологи попытаются помочь, — возразил я. — Может быть, это был последний раз.
Он не взглянул на меня. Вместо этого он смотрел на своего пса.
— Тяжело постоянно следить за ней. Сам видишь. Она попытается ещё раз…
Некоторое время мы оба молчали.
— Кажется, что больнее уже быть не может… — сказал он, наконец. Прижав ладони к вискам, он принялся сжимать голову, как при жуткой мигрени. — Но она прошла через такую боль, которую не выносил никто в мире. И продолжает терпеть её.
Он закрыл глаза. Нет, он не плакал — даже не был близок к тому, чтобы расплакаться. Я не мог подобрать слов. Я подумал, что он прав. Должен быть предел той боли, что человек способен вынести.
— Это чертовски трудно — следить за ней всё время, — сказал он, открывая глаза и отрывая руки от висков. — Я ведь могу и отвернуться ненадолго. Понимаешь? Может быть, так будет даже лучше.
— Дай ей шанс, — проговорил я, еле разлепляя губы. — Подожди, пока она поправится.
Пару секунд он оставался недвижим, затем, наконец, медленно кивнул, как будто взвешивал сказанные мной слова и счёл их разумными. Мы оба замолчали, пока лабрадор катался и скакал по грязи с довольным урчанием.
Когда я встал и направился к выходу, он меня окликнул:
— Как ты думаешь, Оливер — она сошла с ума?
В тот момент я ощутил, что моя потная спина и подмышки стали липкими и холодными. Мне в голову пришло воспоминание о её взгляде в тот момент, когда я пытался отобрать у неё осколок стекла — глаза Джулии были злыми и умоляющими одновременно. Я промолчал.
Гален глотнул пива и сам ответил на свой вопрос неожиданно умиротворённым тоном:
— Не думаю. Скажу тебе больше — вся эта чепуха, которую наговорил тот доктор, о том, что она психологически отгородилась от всего, что с ней было… Думаю, она всё помнит. Разве она бы стала делать ЭТО, если бы не помнила? Вот каким вопросом я задаюсь.
В следующий раз она воспользовалась простынёй — попыталась повеситься на одной из труб под потолком своей спальни.
Однажды субботним утром, где-то в середине ноября, я заехал навестить брата. Его жена на этих выходных гостила у своих родителей в Бостоне, а мою жену вызвали на работу, поэтому в доме были лишь мы вдвоём. Был десятый час утра, воздух был свеж, небо сияло морозной синевой. Я проехал на моём «Suburban»[3] по его подъездной дорожке, припарковался и вошёл в дом.
Мой брат сидел в дверях, выставив ноги на ступеньки. Ладонь Галена была прижата к лицу. Слёзы оставляли ломаные белые полосы на его красных щеках. Одет Гален был в пижамные штаны, футболку «Янкиз» и плотную куртку «LL Bean»[4]. Меня передернуло от вида Галена, сидящего на крыльце и рыдающего. Я подошёл к нему и присел на корточки перед ним.
— В чём дело?
Он потянулся к моему колену и накрыл его ладонью.