— Ну, так ведь она — один из знаков сутры «Хання»[5], этот знак, обернувшись женщиной, являлся тебе, — сказал Сэймей.
— Это ты запачкал? — спросил он у Дзюсуя, указав на грязь рядом с иероглифом «женщина».
— Да. Я запачкал во время переписывания, капнув тушью.
— Ну, тогда легко. Могу ли я попросить приготовить кисть, тушь и бумагу? — сказал Сэймей. Дзюсуй принес все, что сказали.
Сэймей, отрезав немного бумаги, наклеил ее поверх пятна возле знака «женщина». Затем, набрав на кисть достаточно туши, вывел на только что наклеенной бумаге знак «рот». И вместо иероглифа «женщина» получился иероглиф «одинаково».
— Вот оно что! Вот в чем дело-то, а, Сэймей! — Хиромаса хлопнул рукой себя по бедру. — Поэтому у женщины не было рта! — он восхищенно смотрел на Сэймея.
— Ну вот, больше она являться не будет, — сказал Сэймей.
— В вещах есть дух, все как ты говорил. — Хиромаса кивнул, как будто соглашаясь с чем-то от всей души.
Сэймей, повернувшись, слегка ткнул Хиромасу локтем в живот:
— Ну что, все как я говорил!
— Что?
— Дожди начались! — сказал Сэймей.
Хиромаса выглянул наружу. Там, в саду за верандой, тоньше, чем иголки и мягче, чем шелковые нити, бесшумно орошал листья и травы дождь.
С тех пор женщина больше не являлась.
Рассказ 3
Хозяин Черной речки
Ночь была так хороша, что душа становилась прозрачной.
Стрекотали насекомые. Белокрылые цикады, сверчки, зеленые кузнечики — все они давно уже трещали в мураве. Ровный полукруг молодой луны из зенита склонялся по небу на запад. Сейчас луна уже висит, должно быть, где-то над горой Арасияма. Возле луны плавает пара серебристых облаков. Они плывут по ночному небу на восток, поэтому наблюдающий за луной, видит, что она движется с довольно-таки заметной скоростью на запад.
В небе звезд — без счета. А на траву в саду выпала ночная роса. Ее капельки блестят во тьме. Кажется, что небесные звезды спустились в каждую росинку, и в саду — звездное небо.
— Хороший вечер, Сэймей… — сказал Хиромаса, высокочтимый Минамото-но Хиромаса, воин. Он выглядит простоватым, но где-то, нельзя сказать точно где, в его чертах проглядывает миловидность. Только это вовсе не слабая бабская миловидность — в этом мужчине даже миловидность, и та грубоватая. И «хороший вечер» — это тоже сказано с грубоватой прямотой. «Хороший вечер» — это не похвала, Хиромаса не старается выглядеть изящным, говоря это. Он сказал так именно потому, что так подумал, и его собеседник это хорошо понимает. Если бы там была собака, Хиромаса сказал бы: «Там собака», — вот к этому близка сказанная им фраза.
Сэймей, к которому он обратился, лишь хмыкнул. Он смотрел на луну и слушал слова Хиромасы, а может быть, и не слушал. Этого человека окутывала удивительная атмосфера.
Абэ-но Сэймей — онмёдзи. Белая кожа. Правильный нос. Глаза черные со светло-коричневыми крапинками. Одетый без затей в белое каригину, шелковое, с просторными рукавами, он опирался спиной на столб веранды. Правая нога согнута в колене, на колено он положил локоть правой руки. В этой руке он сжимал опустевшую, только что выпитую чашечку.
Перед ним, скрестив ноги, сидел Хиромаса. Между ними двоими стояли наполовину опустевший кувшин с саке и тарелка. На тарелке — посоленная и поджаренная форель. Сбоку от этой тарелки — плошка-светильник, над ней дрожало пламя.
Хиромаса пришел в дом Сэймея на дороге Цутимикадо вечером этого дня. Как всегда без сопровождающих слуг.
— Дома, Сэймей? — сказав так, он прошел через стоящие на распашку ворота. В правой руке он нес деревянное ведерко с водой. В ведерке плавали форели, те самые форели, что сейчас лежат на тарелке. Хиромаса сам, специально принес их.
Не так уж часто бывает, чтобы воин, состоящий на придворной службе, без сопровождающих шел с деревянным ведерком с форелями в руке, но Хиромасе совершенно нет до этого дела.
Необычно было и то, что Сэймей сам вышел навстречу.
— А ты — настоящий Сэймей? — спросил Хиромаса вышедшего к нему Сэймея.
— Настоящий, конечно, — сказал Сэймей, но Хиромаса еще смотрел подозрительно, потому что когда бы он ни приходил в дом к Сэймею, всегда сначала выходит какой-нибудь дух или мышь.
— Хорошие форели, — Сэймей заглянул в ведерко в руках Хиромасы. В ведерке, посверкивая время от времени брюшками темно-серого цвета, плавали толстые форели. Всего их было шесть.
И вот теперь форели, поджаренные, лежали на тарелке. Осталось две. По две съели Сэймей и Хиромаса.
5
Слово «Хання», которым начинается название сутры истинной мудрости во этом рассказе, одновременно означает маску ревнивой женщины, используемую в театре Но. Носителям культуры сразу понятен этот нюанс.