Однажды Майк поинтересовался у отца, почему с каждой весной камней становится все больше.
Они стояли на очищенной территории перед заходом солнца в последний день уборки каменного урожая. Разбитая грязная колея — ее просто несерьезно было бы назвать «дорогой» — вела от окончания западного участка к пойме Кендаскейга. Именно там и была конечная точка ежегодного «уборочного» маршрута.
Окинув взглядом местность, которую раньше ему приходилось поднимать в одиночку, затем с помощью сына (кое-где под камнями обнаруживались полусгнившие остатки пней; их тоже приходилось выкорчевывать перед вспашкой), Уилл зажег сигарету и произнес: «Мой отец учил, что камни, мухи, сорняки и бедняки угодны Богу более прочих Его созданий, потому Он и сделал их в таком количестве».
— Но они будто возвращаются каждый год…
— Да, похоже, что так. Иначе это и не объяснить.
Откуда-то со стороны реки, из закатных сумерек крикнула гагара: садившееся солнце придавало Кендаскейгу оранжево-красный оттенок. Одинокий вскрик птицы вызвал гусиную кожу на усталых руках Майка.
— Я люблю тебя, папа, — неожиданно для самого себя произнес Майк; от нахлынувшего внезапно чувства даже слезы выступили на глазах.
— Я тебя тоже, Майки, — стиснул его Уилл в крепких объятиях. Фланель отцовской рубахи коснулась щеки Майка. — А не пора ли нам домой? Примем ванну перед ужином…
— Ага.
— Ага, — в тон сыну повторил Уилл, и оба рассмеялись, усталые, но довольные, с натруженными, но не перетрудившимися конечностями и с мозолями на ладонях, почти не дававшими о себе знать.
«Вот и весна, — думал Майк вечером; его клонило в сон в то время, как мать с отцом смотрели в другой комнате передачу «Молодожены». — Вот и снова пришла весна, благодарение Богу». — И уже засыпая, в полудреме, в его сознание ворвался крик гагары. Весна — пора горячая, но до чего же приятная…
Покончив с камнями, Уилл парковал «форд» в траве позади дома и выводил из сарая трактор. Приходило время бороновать; отец вел трактор, а Майк либо сидел позади, либо шел рядом. Затем бывал посев… наступал черед летних работ — рыхления… прополки… Мать подновляла Ларри, Моу и Керли — три их чучела, а Майк помогал отцу увенчивать их соломенные головы горшками с отколотым днищем. Они брали просмоленную дратву и перетягивали горшок крест-накрест через центр; любой ветерок заставлял горшок издавать отпугивавшие птиц звуки. И если пернатые обжоры очень скоро привыкали к внешнему виду безобидных чучел, то жалобное завывание горшков заставляло их отказываться от своих притязаний…
С июля начиналась уборка — сначала гороха и редиса, затем салата и картофеля, который ставили в мешках под навес; в августе вызревала пшеница и фасоль; их уборка приходилась на сентябрь. Потом подходила очередь тыквы; кое-где между ее рядами росла и картошка. Затем день укорачивался, начинались ветры, и Майк с отцом снимали горшки с чучел (иногда зимой они исчезали, и оказывалось, что к следующей весне надо делать новые). Уилл обращался за помощью к Норману Сэдлеру (глухому, как и его сын Муз, но сердечному человеку), и тот приносил на поле картофелеуборочную машину.
Три следующих недели были заняты уборкой картошки. В помощь семье Уилл нанимал 3-4 школьников за четверть барреля каждого[31]. «Форд» совершал неторопливые челночные рейсы с южного поля на низшей передаче, с опущенным бортом и кузовом, заполненным бочками, маркированными именами сборщиков. В конце дня Уилл доставал потрепанный бумажник и с каждым расплачивался. Он платил и Майку, и своей жене; эти деньги считались их полноправной собственностью, и Уилл Хэнлон никогда не интересовался, на что они тратятся. В пятилетнем возрасте Майк работал из 5%: Уилл считал парня достаточно взрослым для прополки и различения будущего урожая от сорняков. С каждым годом процент увеличивался на единицу, и на День Благодарения Уилл подсчитывал прибыль от фермы и долю Майка… но этих денег мальчик никогда не видел. Вне зависимости от обстоятельств их не трогали: деньги откладывались на колледж.