Слухи о Фрэнки/Фредди доходили до ушей Бена задолго до того, как парень приобрел известность, найдя тело Вероники Гроган. «Этот тупица, — доверительно сообщил как-то Бену в школе мальчик по имени Ричи Тозье — костлявый очкарик, видевший, по подозрению Бена, не больше крота; выражение бесконечного удивления отражалось во взгляде, увеличенном сильными линзами; из-за выдающихся вперед зубов он получил прозвище «зубастый бобр»; учился Тозье в одном классе с Фрэнки/Фредди, — тычет палкой в водостоки целыми днями, а ночью обдирает свою жвачку и жует».
— Какая гадость! — с отвращением воскликнул Бен.
— Согуасен, буатец-куолик, — заметил Ричи отходя.
Долго тыкал Фрэнки/Фредди палкой в водосток, уверенный, что нашел парик, в предвкушении, что сможет высушить его и подарить матери на день рождения. Но после серии тычков и уколов из мутной воды всплыло лицо мертвеца с прилипшими к щекам листьями и грязью в раскрытых глазах.
Парень с воем устремился к дому.
Вероника Гроган училась в четвертом классе церковной школы на Нейболт-стрит; знакомые матери Бена называли учеников этой школы «христосиками». Девочка немного не дожила до десятого дня рождения.
Сразу после этого случая Арлина Хэнском, придя после работы, взяла Бена в гостиную и усадила рядом с собой на кушетку. Взяв его за руки, она пристально всмотрелась в сына. Бен отвернулся, чувствуя неловкость.
— Бен, — спросила она после минутной паузы, — ты ведь неглуп.
— Нет, мама, — ответствовал Бен, чувствуя, как неловкость растет. Ясного суждения на этот счет у него не было: просто такая мысль не приходила ему в голову. К тому же он не мог припомнить, когда его мать бывала столь серьезной.
— Нет, — эхом откликнулась она. — И мне так кажется.
Она надолго замолчала, меланхолично разглядывая что-то за окном. Бен подумал даже, что мать забыла о его присутствии. Арлина Хэнском выглядела достаточно молодо: ей было всего 32 года, хотя наличие растущего ребенка наложило отпечаток на ее лицо. 40 часов в неделю она проводила на текстильной фабрике Старка в Ньюпорте мотальщицей-укладчицей и зачастую натужно кашляла по вечерам от пыли и линта. Бена порой это пугало. В такие ночи он долго лежал без сна, вглядываясь в темноту за окном рядом с кроватью, представляя, что с ним будет, если мать умрет. Он пытался представить себя сиротой — «государственным ребенком» (это в его представлении сводилось к жизни на ферме, где его заставят вкалывать от зари до зари, либо пошлют в детский приют в Бангоре). Бен убеждал самого себя, что глупо тревожиться о таких вещах, но его позиция выглядела шаткой. Как, собственно, несерьезной была тревога — за себя и за нее. Она упрямая женщина, его мама, и практически во всем настаивает на своем, но она — хорошая, и Бен очень ее любит.
— Ты знаешь об этих убийствах? — обернулась к нему Арлина.
Бен кивнул.
— Думаю, что это… — она споткнулась на слове, потому что ни разу не произносила его в присутствии сына, но обстоятельства не оставляли выбора, — сексуальные преступления. Может так, а может и нет. Может, это последнее, а может, будут еще. Этого не знает никто — кроме сумасшедшего, который охотится на детей. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Бен снова кивнул.
— И ты знаешь, что я подразумеваю, когда говорю «сексуальные преступления»?
Бен представлял себе это очень смутно, но вновь кивнул — на всякий случай, лишь бы мать не проводила параллелей с птичками или пчелками; подобные вещи всегда смущали его.
— Я беспокоюсь за тебя, Бен. Меня беспокоит, что я не всегда верно поступаю по отношению к тебе.
Бен промолчал, поежившись.
— Ты предоставлен самому себе. Слишком, как мне кажется. Ты…
— Мам…
— Помолчи, я еще не кончила говорить, — оборвала она, и Бен смолк. — Веди себя осторожнее, Бенни. Наступает лето, я не хочу портить тебе каникулы, но ты обещай мне быть осторожнее и каждый день возвращаться с улицы к ужину. Когда у нас ужин?