Обратно пришлось возвращаться другим путем. Горящий дом оцепила милиция, маленькие фигурки пожарных сновали у пылающих развалин.
Недалеко от Ленинградского вокзала девушки остановились пораженные. Бомба расколола трехэтажный дом, половина его рухнула на мостовую и рассыпалась грудами битого кирпича, штукатурки, щебня. Другая половина уцелела. Жутко выглядело разбитое, развороченное нутро жилища. Уцелевшие жители, оцепенев от ужаса, кучкой жались к стене соседнего дома. Красноармейцы и милиционеры выносили из развалин убитых.
— А-а-а-а! — диким голосом закричала какая-то женщина. — Они здесь, здесь!.. — И она с плачем кинулась разбрасывать кирпичи.
Уставшие, перепачканные девушки возвратились в Клуб железнодорожников. Там никто не спал. Над Москвой вставал рассвет.
Утром девушки получили назначение. Их направили на строительство оборонительных сооружений на дальние подступы к Москве. Посадка на грузовики происходила здесь же, на Комсомольской площади.
С рассветом к вокзалам потянулись сотни людей с чемоданами, узлами, ящиками.
— Уезжают, — грустно сказала Надя. — Тяжело теперь в Москве.
Машины катились по шоссе Москва — Минск. Просторная автострада позволяла развить большую скорость. Водители пользовались этим и выжимали из видавших виды полуторок и трехтонок все возможное и невозможное: придирчивых московских милиционеров здесь не было, и это радовало шоферские души.
Все же на редких КПП[1] водители послушно подчинялись регулировщицам движения — какой-нибудь курносой девчушке в пилотке. Никто не нарушал порядка: время военное, простым штрафом не отделаешься.
Машины весело неслись по дороге, обгоняя тяжелые зеленые грузовики, нагруженные боеприпасами, продовольствием, снаряжением.
Девушки пели. Знакомая всему миру, звучала песня о великой столице:
Простые, задушевные слова приобретали теперь новый смысл, и сама песня звучала по-новому, она больше походила на военный марш.
По обе стороны шоссе тянулись широкие колхозные поля, желтела неубранная рожь, никли к земле тяжелые колосья пшеницы, зеленела сочная ботва картофеля. Проплывали рощи, перелески, мелькали потемневшие от дождя одноэтажные домики с резными наличниками и веселыми деревянными петушками на флюгерах и воротах. Синели неглубокие реки и пруды, отражая безоблачную высь.
У моста колонна остановилась. Шофер схватил брезентовое ведро и побежал к озеру.
— Разомнитесь, девчата, мотор перегрелся.
Девушки соскочили на землю.
На шоссе показались санитарные машины. Дойдя до грузовиков, они тоже остановились.
— Девочки, смотрите, раненых везут!
Девчата окружили машину с красным крестом на борту.
Обросшие, бледные от потери крови, раненые производили тяжелое впечатление.
— Сверни-ка, дочка, покурить, руки не владеют. — Бородатый младший командир с загипсованной грудью и тяжелыми куклами спеленатых рук слабо улыбнулся.
Надя неловко свернула толстенную самокрутку:
— Послюните, пожалуйста!
— Ты уж сама, доченька, я не побрезгаю.
— Он даже рад будет, — прошелестел лежащий навзничь моряк с громадным гипсовым сапогом на раздробленной ноге.
— Молчи, черт дохлый! Не смущай! — шутливо накинулись на моряка соседи.
Покраснев, как пион, Надя вставила самокрутку в потрескавшиеся губы сержанта и зажгла спичку.
Рядом молчаливо лежал красноармеец с красным от жара лицом. Нина намочила платок и положила на лоб красноармейцу.
— Спасибо, сестрица, — проговорил боец, не открывая глаз.
— Ну, как там на фронте? — спросила Лара.
— Прет немец, туды его в душу… вы уж простите, — девчата!
Раненые помрачнели.
— Авиация долбает — головы не поднять.
— Мы ему тоже даем жизни, будь здоров, не кашляй! — подмигнул моряк.
— Воздух! — отчаянно закричали издалека. — Рассредотачивайтесь!
Из-за леса вынырнула шестерка «Мессершмиттов». Пулеметные очереди рубанули по машинам. Надя скатилась в кювет, многие девушки побежали к лесу.
— Ложись! — прокричал начальник колонны. — Не бегать!
Лара осталась у машины с ранеными.
Беспомощные красноармейцы смотрели в небо.
Две санитарные машины укрылись в лесу.
— Водитель! Где водитель? — Лара бросилась к кабине.
Кабина была пуста.