…Могучий порыв ветра так и внёс Романа Григорьевича в дом, и дверь за ним захлопнул, опередив швейцара Трофима. «И где такое видано, чтобы входная дверь кнаружи отворялась? — привычно разворчался старик, это была его любимая песня. — В хороших домах входная дверь завсегда отворяется вовнутрь, чтоб снегом однажды не завалило, чтоб дождь не хлестал. А у нас что? Руки отбить той шельме, кто эдак её понавесил!».
Справедливости ради заметим, что благодаря выступающему порталу с колоннами, ни дождь, ни снег на пресловутую дверь не попадали вовсе, однако, ворчуна это не смущало. «Не положено, чтоб кнаружи, и всё тут»! Сколько жили Ивенские в доме на Великой, столько и слышали от своего швейцара эту песню. В детстве Роману Григорьевичу даже казалось порой, что если обустроить вход «как положено», Трофиму станет не о чем говорить, и он онемеет.
Зато денщику Захару такая участь явно не грозила — этот был большой любитель поболтать, и тему для этого всегда находил. Вот и теперь, встретив Романа Григорьевича в передней, сразу принялся ябедничать.
— Так что, ваше высокоблагородье, хворый помощник ваш Тит Ардальёныч, коего давеча Фрол доставил, ведут себя плохо, озоруют. Лекарь был, наказывал их благородию не утомляться, лежать покойно. А они слушаться не желают, заместо того, чтоб отдыхать, как было велено, всё книжки читают одну за одной, одну за одной, будто заведённые. Вы бы запретили им, Роман Григорич, а то, не ровен час, помрут — а кто виноват будет? Захар! Недоглядел, скажете!
— Заха-ар, — простонал Роман Григорьевич, — уймись! Никто ещё от чтения не помирал, сотню раз тебе о том говорили!
Говорили. Но Захар не верил. Однажды молодой барин, даже не понять, за какую провинность, заставил его целиком, от начала до конца, прочесть по складам сказ о золотой рыбке, старом рыбаке и его сварливой бабе. И он, Захар, сам едва не помер тогда от умственного напряжения — пыхтел, сопел, потом обливался, стонал, что легче поленницу дров наколоть али поле вспахать, чем принимать этакую муку… Притом, что в сказе было всего-то десяток страниц с картинками, а господа завсегда стараются ухватить книгу потолще — откуда же у них здоровью-то взяться? Оттого и барин, Роман Григорич, сколько ни корми, тощ как та былинка, оттого и помощник его расчихался. Вся немочь от книг идет! Разве можно такую опасную вещь давать в руки и без того хворому?
— Можно! — отрезал Ивенский свирепо и пошёл навестить «хворого».
— Роман Григорьевич! — обрадовался тот и вскочил с дивана, поприветствовать начальство.
— Ах, да лежите ради бога! — велели его высокоблагородие. — Как вы, помирать, я надеюсь, ещё не надумали, нет?
— Никак нет! — испугался Удальцев. — Напротив, мне стало много легче, завтра буду совсем здоров.
— Отрадно. А то мой денщик Захар уже собрался вас хоронить.
— Захар? Тот мужик, что приводил лекаря? Знаете, Роман Григорьевич, он такой странный! Караулит меня весь день, и стоит только выпустить из рук книгу — тут же её крадёт, прячет и уверяет, что не может найти, представляете?
— Очень хорошо представляю! Захар не с вами одним так обращается, я тоже натерпелся в своё время. Но не судите строго, это он из лучших побуждений. И пока он нас не видит, отложите-ка вашего Петрония…,[32] — тут бедный юноша смущённо покраснел, — ознакомьтесь вот с этим, — Ивенский протянул Удальцеву «Руководство» (брать домой дневник он не стал — неприятно было). — Любопытное чтение, но честно предупреждаю, очень утомительное. Так что если вы…
— Нет-нет! — Тит Ардалионович живо ухватился за книгу. — Я вполне бодр, и хочу это видеть!
— Ну, читайте, а я вас пока оставлю, надо распорядиться насчёт ужина. Папенька что-то запаздывает на службе.
Вот в этом младший Ивенский глубоко ошибался: не на службе задерживался Григорий Романович, совсем в другом месте!
Домой он вернулся около восьми часов, вид имел рассеянный, и вроде бы даже виноватый. За столом всё больше молчал или отвечал невпопад, а после ужина пришёл в комнату к сыну, и уселся подле него на диване, сокрушённо вздыхая и разглядывая лепной плафон с таким интересом, будто видел его впервые.
Первым затянувшегося молчания не вынес Роман Григорьевич, уже порядком встревоженный необычным поведением родителя.
— Папенька, вы сегодня выглядите подавленным. Здоровы ли вы, всё ли у вас в порядке на службе?
32
Римский писатель I века н. э., автор известного сочинения «Сатирикон», включающего ряд сцен весьма откровенного содержания.