После трёх лет гарнизонной жизни, после осаждённого Ахтиара[48] тихий немецкий городок казался сказкой, каких и не бывает на свете. Здесь жили мирно и чисто. Здесь было влажно, пахло дубом и липой. Здесь из парка на площадь перед замком выбегали косули, в озерцах плавали лебеди и утки, в траве ползали жёлтые и розовые в полоску улитки и огромные бурые слизни, по деревьям скакали белки. Дома стояли небольшие, из красного кирпича, и весной в их окошках цвели гиацинты. А мимо домов в любое время года прогуливалась важная дама, водила на поводке трёх пуделей: чёрного, белого и рыжего. Ещё здесь делали мороженое, самое лучшее из всех, что бывает на свете — оно пахло ванилью…
— Тит Ардалионович, если я завтра вдруг отвлекусь и забуду, непременно напомните, что мы должны выбраться в город, съесть мороженого. Я себе не прощу, если вы его не попробуете.
«О! — обрадовался Тит Ардалионович. — Значит, мы задержимся тут хотя бы на день, будет время осмотреться!» Он-то боялся, что Роман Григорьевич, по свойственной ему привычке вечно куда-то спешить, с утра пораньше нанесёт все запланированные визиты и снова запихает его в пыточную камеру под романтическим названием «чудесный вагон»…
Просто он ещё не был знаком с Амалией Леопольдовной фон Крон, иначе сразу догадался бы, что опасения его напрасны. Не смотря на германские корни и германского же супруга, служившего, по странному совпадению, главой мекленбургской полиции, дама эта была скорее русской, чем немкой, и отличало её то широкое русское гостеприимство, что порой оказывается навязчивым. Впрочем, не станем строго судить эту милую даму, ведь Роман Григорьевич приходился ей двоюродным племянником, она не видела его уже почти год, со времени своей последней поездки на родину — разумеется, после столь долгой разлуки об «одном дне» и речи идти не могло! Неделя — самое меньшее, или он ей больше не родственник! (Тут надобно заметить, что обе сестрицы генерала Ивенского — родная и двоюродная — с раннего детства были меж собой чрезвычайно дружны, имели удивительное сходство в и лице, и в манерах — часто говорили и даже думали одинаково; случалось, их принимали за близнецов.)
— Неделя! — так и ахнул Роман Григорьевич. Да за такой срок Отечество успеет рухнуть! А уж Листунов-то на острове Рюген точно зачахнет от безделья и тоски! Два дня и ни часом больше!
Сторговались на трёх, ведь на самом деле он и сам был бы рад задержаться в городке, да не на три дня, не на неделю — на месяц-другой. Но служба есть служба, и долг есть долг — он всегда куда-нибудь зовёт. В частности, ко двору Фридриха Франца Мекленбургского — передать послание от отца.
…После томительной скуки морского путешествия и невыразимых мучений поездки сухопутной, в жизни Тита Ардалионовича, наконец, наступила белая полоса. С самого утра он пребывал в состоянии тихого блаженства. Ему нравилось всё вокруг. Нравилась гостиница с уютными комнатками и опрятными улыбчивыми горничными в клетчатых платьицах и белоснежных передничках. Нравились аккуратные ганзейские домики из красного кирпича, некоторые с оштукатуренными фасадами, некоторые с фахверковыми планками — они были похожи на игрушечные. Нравились каменные мостовые, припорошенные свежим снежком…
Отказавшись от завтрака, чрезвычайно аппетитного на вид (чтобы в последствие не лопнуть, как пояснил Роман Григорьевич), они отправились с ранним визитом к гофмейстерине, баронессе фон Корн (временно отставленной с придворной службы по причине рождения младенца), в собственный дом фон Корнов на Замковой улице.
Путь вышел недолгим: от гостиницы квартал направо, поворот — и взору Тита Ардалионовича открылась широкая, просторная улица, будто нарочно созданная для парадов. Даже дома по обе её стороны были выстроены в ряд с торжественной симметричностью — двухэтажные, под черепичными крышами, почти одинаковые по форме и высоте, кирпичные фасады украшены балкончиками, оплетены голыми, заснеженными побегами дикого винограда.
Титу Ардалионовичу тут было в новинку всё, но кое-что новое для себя обнаружил и «старожил» Ивенский: эффектное здание картонажной фабрики теперь стало городской ратушей, и над входом в неё красовался герб с коронованной бычьей головой, тот самый, что в детстве доставлял Роману Григорьевичу некоторое беспокойство. Если говорить прямо, он его побаивался. Бык в геральдике — символ труда и терпения, но кленовский зверь был слишком уж чёрен, слишком сердит, и бороду имел какую-то неблагонадёжную, перепончатую, как крыло летучей мыши. Он коварно выглядывал грозным глазом из-за второй половины декстера, на которой тоже не было ничего хорошего: странная белая звезда или крест, когтистая птичья лапа, задранная кверху, и красный цветок на колючем стебле — малолетний Ромочка Ивенский был убеждён, что шипы его смертельно ядовиты. В общем, когда на глаза ему попадались предметы, украшенные этим гербом, он старался к ним не прикасаться, торопился проскочить мимо как можно скорее, пока бык не исполнил по отношению к нему свои злые намерения. А Григорий Романович не мог взять в толк, отчего его драгоценный отпрыск, привычный к стрельбе, взрывам и прочим ужасам войны, время от времени шарахается от самых мирных вещей, и подозревал у него нервное расстройство. Ему-то и в голову не могло прийти, что можно бояться такой чепухи; он приставал к сыну с расспросами, но Ромочка в своих страхах категорически не признавался — стыдился. Теперь об этом забавно было вспоминать.