— Спуститесь, товарищ, — скороговоркой произнес он. — Там у нас приемная для посетителей, там и изложите свое дело.
Не то чтобы холодом, а каким-то равнодушием дохнуло на Баранчука. Он спустился, нашел приемную, там было полно народу. И тогда Эдик почувствовал, что здесь ему искать нечего. С этого момента его судьба вступила в новый поворот.
Говорить о судьбе можно много, как и о любом другом значительном предмете, но никогда достоверно не знаешь, где она, эта самая судьба, ударит хвостом, точно рыба из детской сказки…
В нынешние северные края Баранчука привел случай. Его соседом по вагону, мчащемуся сквозь ночь невесть куда (невесть куда — для Эдуарда), оказался веселый, разудалый, симпатичный парень. Ни с того ни с сего он в первые десять минут подробно изложил Баранчуку свою немудреную и ничем не приукрашенную биографию, в которой и с лупой не найти ни одной значительной вешки. Затем паренек полез в карман и после долгих поисков достал изумительную красную путевку — бесценный дар райкома комсомола. Он минут пять размахивал ею, сообщая Баранчуку грандиозные детали своих непретворенных пока что в жизнь, но от этого не менее грандиозных планов на будущее.
Этот разудалый паренек, собственно, и зародил в Эдуарде мысль о целесообразности передвижения по железной дороге именно в эту сторону — на Север.
«А почему бы и мне туда не поехать?» — подумал он.
Правда, не было у Баранчука такой путевки, какой обладал юный энтузиаст, хотя вполне могла быть другая, с направлением примерно в ту же сторону.
…Лежа на верхней полке, Эдуард вспомнил, как долго боялся он зайти в свой дом, все кружил и кружил неподалеку. Потом во дворе увидел соседского мальчишку, подозвал его к себе и так долго инструктировал, что, когда тот с ключом Баранчука отправился в его квартиру, за версту было видно — двенадцатилетний «гангстер» идет на дело.
Мальчик долго не возвращался, а может быть, Эдику так показалось, и он уже решил, что произошло худшее. Но тот наконец вышел из подъезда с таким небрежно-таинственным видом, что и дураку стало бы понятно — дело сделано.
Мальчик отдал Баранчуку целлофановый драгоценный пакетик, и Эдик с чувством пожал руку несовершеннолетнему детективу, пожелав ему успехов в учебе и личной жизни. Тот с достоинством поблагодарил…
Пакетик был действительно бесценный: в нем Баранчук хранил паспорт, водительские права, трудовую книжку. Там же лежали и последние деньги.
Далее полоса везения шла по нарастающей. К вокзалу он прибыл без приключений, ни у билетных касс, ни на платформе милиция на него и не посмотрела. Поезд уже стоял, и посадка начиналась.
Баранчук предъявил билет хмурой проводнице, она молча сунула сложенную бумажку в ячейку, а на Баранчука и не взглянула.
По дороге на вокзал, чтоб не выглядеть совсем уж нелепо без багажа, Эдуард заехал в магазин «Турист» и приобрел рюкзак — нужную вещь зеленого цвета с многочисленными карманами и отделениями. Но положить туда пока что было нечего. Он так и вошел в вагон с пустым, но топорщащимся за спиной предметом туристской оснастки.
И теперь вот этот, с красной путевкой…
Приехали они не на Север, а в областной центр, расположенный на юге области. Паренек ушел вместе со своими ребятами, такими же, как он, счастливцами — обладателями комсомольских путевок, а Эдуард отправился в аэропорт. Он уже знал, что ему делать дальше.
Однако денег на билет до Октябрьского не хватило, выяснилось, что этот самый населенный пункт удален от областного центра почти на столько, на сколько областной центр удален от Москвы…
Баранчук послонялся по зданию аэровокзала; не слишком большое, оно было переполнено пассажирами, не утерявшими надежды улететь. Народ сидел, стоял — мигрировал. Такое скопление объяснялось двумя сутками нелетной погоды. Сейчас аэропорт открыли, но он уже представлял собой гудящий разномастный табор: бросалась в глаза прежде всего теплая обувь, валенки, унты, кисы[4], а иной раз попадались сапоги — толстой кожи, на меху, с пряжками и ремнями. Верхняя одежда для впервые попавшего сюда человека тоже представляла интерес: полушубки двух видов — дубленые и крытые, шубы, летные меховые куртки и даже малицы — знаменитые меховые рясы национальных меньшинств.
Разговор двух мужчин северного вида привлек внимание Эдика. Он подошел поближе и прислушался…
— …а из Октябрьского как?
— «Вертушкой».
— Это до Озерного-то?
— Не понимаю, чем тебе не нравится?
— Так четыреста с лишним верст! Может, они туда и не летают вовсе.
— Ну попутной машиной.