В это же самое время, но, как ни странно, на несколько часов позже, так как разница между, часовыми поясами все-таки есть, в далекой от этих мест столичной редакции жизнь раскручивалась по привычной спирали.
Это была редакция газеты, поэтому ее сотрудники приходили на работу вовремя — газета есть газета. Не и здесь не обходилось без исключений: их делали для особо одаренных творческих личностей, чьи заслуга перед газетой были несомненны, а перо несравненно. Впрочем, таких было немного. Но они имели право работать дома, разумеется с пользой для своей родной редакции.
Виктор Смирницкий — молодой, но подающий надежды специальный корреспондент — в это утро пришел на работу позже всех. В принципе он мог вообще сегодня не приходить: на нем висел рядовой, обычный очерк, который он закончил вчера, а срок сдачи наступал лишь завтра. Но он любил свою работу, был журналистом до мозга костей, кое-кто ему даже пророчил писательское будущее, а главное, он уже и сам чувствовал на своем загривке легкое дыхание фортуны.
Он был приятен в общении, но не распылялся на пустяковые встречи и бездарные разговоры; был добр и улыбчив, но по-журналистски цепок; был принципиален, хотя и допускал такую жизненную ситуацию, где есть место компромиссу.
Виктор Смирницкий был строен, высок, широкоплеч, короче — спортивен. Он был светловолос, но в рыжинку, голубоглаз — до невозможности установить точный колер, усат, но в разумных пределах. Читатель может пропустить этот абзац, ибо что такое внешность в сравнении с внутренним миром?!
Виктор Смирницкий вошел в лифт и поднялся на пятый этаж. В коридоре он снял пальто, перекинул его через руку и оказался в грубом черном свитере толстой вязки.
Когда он входил в секретариат, его чуть не сшибла Мэри — художница из отдела оформления. Рыдая, она промчалась мимо, распространяя слабый запах французских духов.
— Что это с ней? — спросил Смирницкий, поздоровавшись со всеми за руку.
— Да плашка[6] у нее не пошла во вчерашнем номере, — ответил зам секретаря. — Шеф снял.
— Чуть не убила, — сказал Смирницкий.
— Такая убьет, — подтвердил зам отсека[7]. — Я ей говорю: шеф снял, а она говорит: нет, вы; я ей говорю: абстракция, а она говорит: современно; я ей говорю: газета, а она говорит: паршивая многотиражка. Ну что ты скажешь?
Виктор слез со стола и пошел к шкафу. Он был спецкором при главном редакторе, но держался со всеми ровно, дружелюбно и по-товарищески. А спецкор при главном редакторе — не просто корреспондент, а «перо», пользующееся особым доверием.
— Не бери в голову, старик, — сказал он, возвращаясь. — Женские слезы — не слезы. Другое дело, когда мужчина плачет. Подумаешь, плашка…
— Тоже верно, — вздохнул зам секретаря. — У меня однажды подвал сняли, так я хоть бы слово сказал.
Виктор открыл кейс, достал оттуда несколько листков и положил на стол.
— Сдаю.
— Как всегда, нормально?
— Думаю, да.
— Ну и тащил бы сразу в машбюро, чего это нам мудрить?..
— Лучше прочти, мало ли что.
Это был не то чтобы реверансов сторону секретариата, но подчеркнутое соблюдение редакционного этикета. Зам ответственного секретаря подобную деликатность оценил.
— Тогда я прямо сейчас прочту. Кстати, в буфете хорошие сигареты появились. Хочешь, сходи.
— Дело.
Смирницкий вышел из секретариата, но отправился не в буфет, а в отдел писем, который находился этажом ниже.
Виктор в отличие от некоторых своих старших собратьев по перу, умеющих придумывать тему, а потом выкачивать из нее все, полагал, что настоящая главная тема — Тема с большой буквы — может прийти, только из жизни. Не надо ее придумывать, потому что, как бы она ни была разработана, как бы мастерски ни написана, все равно из публикации будут выпирать эстетичность и мастерство, а сама жизнь окажется на втором плане.
У него была своя идея: Тема может прийти к нему вместе с посетителем, или, что более вероятно, в обыкновенном почтовом конверте, украшенном обыкновенными почтовыми штемпелями.
Вот почему Виктор Смирницкий направлялся сейчас в отдел писем. Он давно уже попросил учетчицу поступающей корреспонденции Аллочку отбирать для него самое интересное. И на этот раз в его кармане лежала традиционная шоколадка, поскольку Аллочке было всего девятнадцать лет.
6
Плашка — рисунок небольшого формата.