— Брак должен быть признан незаконным, — требует королева, преодолевая собственное волнение. — Удостоверьтесь, чтобы все было как надо!
Катерина
Октябрь 1561 года, лондонский Тауэр
Я не могла поверить, когда пришло разрешение королевы на почетное крещение нашего младенца. Сэр Эдвард из милосердия отправил эту просьбу, и она была без промедления удовлетворена. И вот я, не успевшая оправиться от родов и тайно отведенная в церковь капелланом Тауэра, теперь стою в алтарной части королевской часовни Святого Петра «в оковах», одетая в лучшее платье, которое нашлось в моем багаже, и смотрю поверх купели на Неда, который стоит напротив меня между двумя бифитерами. Нас обоих сопровождают стражники, и разговаривать нам запрещено, но мы глазами передаем друг другу все, что нельзя сказать. Я вижу, как мой муж любовно смотрит на нашего крошку-сына, которого сэр Эдвард берет у няньки, и сердце у меня готово разорваться от горького и радостного чувства.
В этом дне слилось все — боль, печаль и радость. Я уверена, Нед осознает, что под нашими ногами покоятся бренные останки тех, кого мы любили, — его и моего отца, моей старшей сестры. Войти сюда было не так-то просто, и мне пришлось взять себя в руки.
Но я должна постараться выглядеть веселой. Все не так уж и плохо: приговор Неду пока не вынесен, с нами обоими хорошо обходятся, а наш брак не оспаривается. Я пытаюсь подавить в себе негодование: королева, хотя и милостиво разрешила эту церемонию, не допустила к нам священника. Вместо него сэр Эдвард, выступающий в роли крестного отца, брызгает воду из купели на нашего сына. Именем Отца, Сына и Святого Духа лейтенант нарекает ребенка Эдвардом и присваивает ему почетный титул[70] виконта Бошана, который он получает как наследник отца.
Тем вечером, когда наш маленький виконт спит без задних ног, у дверей камеры появляется сэр Эдвард.
— Ваши бумаги, миледи. — Он протягивает мне записки.
— Вы их прочли, сэр?
— Да. Совершенно удивительная история. Хотите поговорить?
— С удовольствием.
Лейтенант садится рядом со мной за стол и посылает бифитера за вином — неожиданный подарок. Я подозреваю, что все больше нравлюсь ему: похоже, сэр Эдвард испытывает ко мне отцовские чувства. Он слишком корректен, чтобы тут было что-то другое. К тому же Уорнер и сам в свое время был заключенным, а потому прекрасно понимает, каково мне сейчас приходится. Так или иначе, он держит свое слово, делая все от него зависящее, дабы облегчить мне пребывание в Тауэре.
— Катерина Плантагенет хотела верить, что ее отец был невиновен, — замечаю я.
— Я так и не понял, узнала ли она правду, — говорит сэр Эдвард. — Ведь правда была известна лишь очень ограниченному кругу людей.
— Если и было совершено убийство, — соглашаюсь я, — то это было сделано в такой тайне, что мы до сих пор ничего не знаем. Как вы думаете, имелись ли у Катерины основания сомневаться в правильности общепринятой версии?
— Факт остается фактом: Ричард Третий так ни разу и не предъявил принцев живыми, чтобы пресечь эти слухи. И никак не объяснил их исчезновения. Что бы на самом деле ни случилось с сыновьями Эдуарда, он наверняка знал об этом. Мальчики были его пленниками и содержались в Тауэре под охраной верного Брекенбери.
— Эта фамилия кажется мне такой же знакомой, как и Тиррел, — вставляю я. — Причем они попадались мне не только в книгах, но и где-то еще. Я обязательно вспомню, где именно.
— Разумеется, Ричард, опасаясь новых заговоров с целью освобождения принцев, мог увезти мальчиков из Тауэра, — продолжает развивать свою мысль лейтенант. — И из этих соображений тщательно скрывать от всех их местонахождение. Но все же я лично считаю, что Ричард просто устранил племянников.
— А может, это дело рук Бекингема?
— Не думаю, миледи. Епископ Рассел утверждал, что в сентябре принцы все еще были живы, а Бекингем в это время уже находился в Уэльсе, за много миль от Лондона. Да и как мог он сам или кто-либо из его людей незаметно проникнуть в Тауэр? Если бы принцев убил мятежный герцог, король наверняка обнаружил бы это. Уж Ричард не упустил бы случая заработать себе политический капитал, выдвинув обвинения против Бекингема.
— В ваших словах много здравого смысла, сэр. Но ведь остается еще Генрих Седьмой. Эта мысль наверняка приходила…
70