Я видела, что случившееся сильно огорчило и расстроило Стивена. Он не привык действовать силой.
– Зайдешь ко мне на чашку кофе? Он покачал головой.
– В другой раз, Рони. Меня, к сожалению, ждет работа. Он проводил меня до дверей и стоял и ждал, пока я не вошла в дом. Казалось, мысли его витали где-то далеко. Мы пожелали друг другу доброй ночи, и он собрался уйти, когда вдруг, обернувшись, сказал:
– Я рад, что ты теперь в Новом Орлеане. И ушел.
После этого случая мы виделись еще несколько раз. Мы вместе обедали и ходили в театр, но он всегда извинялся, ссылаясь на неотложные дела, когда я приглашала его зайти в дом. Единственными поцелуями, которые я получала, были дружеские прикосновения к щеке. Я была в отчаянии. Мне хотелось броситься к нему на шею, целовать и ласкать его до тех пор, пока он не попросит пощады, но я этого не делала. Я была уверена, что такое явное проявление страсти лишь оттолкнет его. И это понятно: порядочная женщина не должна вести себя, как уличная шлюха, а порядочный мужчина не станет опекать проститутку. Увы, Стивен Мак-Клелланд был порядочным мужчиной. Если бы я дала волю своим эмоциям, он бы вообще перестал со мной встречаться, а мне хотелось видеть его, пусть даже мучая этим себя.
Однажды вечером, пообедав у Феликса, мы гуляли рука об руку вдоль пристани неподалеку от моего дома.
– Вчера на Ройял-стрит я столкнулся с твоим другом, – сказал Стивен. – Было за полночь.
– Кого ты имеешь в виду? Неужели Бориса?
– Нет, твоего аккомпаниатора Давида Тэтчера.
– А, интересно, что он там делал? Бродил в потемках, как кот? Когда он уходит из дома, меня часто так и подмывает пойти за ним следом просто для того, чтобы посмотреть, как он проводит свободное время. Он очень скрытный. – Я пожала плечами. – Может, он после обеда совершает прогулки? Или у него было свидание с молодой девушкой?
– Нет, он был один. Погоди, я думал, что он живет в твоем доме.
– Давид? – засмеялась я. – Нет, нет. Он говорит, что два или три часа, которые он проводит у меня – это все, что может выдержать его организм. Я как-то спросила его в шутку, конечно, как ему удалось не влюбиться в меня. Он ответил, что он не только самый умный мужчина на свете, но и самый близорукий. У него непростой характер, но я держу его, потому что он играет лучше всех, исключая, может быть, только Листа. Я говорю ему, что он играет лучше, чем Лист, потому что мужчинам нравится, когда им льстят. А ни по какому другому поводу я ему польстить не могу.
Он притянул меня и крепко поцеловал.
– За что? – еле слышно выговорила я.
– За то, что ты такая. И потому, что я осел и идиот. Больше я ничего не скажу.
Он продел мою руку в свою, и мы продолжили прогулку, словно ничего не случилось. Бесенок желания кричал мне, что я должна действовать, но я была не в силах. Его близость парализовала меня, и, только когда он ушел и я уже собиралась лечь спать, меня вдруг осенило и я стукнула себя рукой по лбу: какой глупой я была, что не использовала такой блестящей возможности.
– Он ревновал! – с изумлением воскликнула я. – Он ревновал… к Давиду! – Я обхватила себя руками и, радостно хохоча, уткнулась лицом в подушку.
Две недели от Стивена не было никаких вестей. Затем, в конце октября, я получила от его матери удивительное теплое письмо. Она приглашала меня провести неделю в Хайлендзе – их имении, расположенном в живописной местности выше по реке. Она писала, что мы со Стивеном можем приехать вместе.
Мы путешествовали на пароходе «Юлали». Он был почти сто футов в длину, имел прогулочную палубу, богато обставленные салоны и каюты. Мы с Анной пришли к выводу, что плыть по реке намного приятнее, чем по океану. Путешествие длилось всего несколько часов, и, как только Миссисипи сделала очередной поворот, Стивен указал на красный, кирпичный особняк на холме.
– Во всей Луизиане только один такой дом. Мой прапрадед был конюхом, но он всегда мечтал стать аристократом. Он вырос в Англии. Этот дом – точная копия дома его хозяина. Он в общем-то безыскусный, но жить в нем приятно. Он такой простой, симметричный и красивый.
Стивен облокотился о поручни и повернул голову так, чтобы видеть мое лицо, затененное широкими полями шляпы. Я улыбалась ему, а речной ветерок подхватывал и развевал мою юбку и ленты шляпы.
Пароход причалил к пристани. Подали трап. Толпа негров закричала на берегу, приветствуя Стивена, и принялась вкатывать на корабль бочки.
– Это патока, – пояснил Стивен. – В этом году у нас отличный урожай сахарного тростника. Некоторые из этих бочек отправятся в Нью-Йорк.
– Это твои рабы? – спросила я.
Два негра в ливреях улыбнулись нам и понесли наш багаж в дом. Стивен и я шли следом, замыкала шествие Анна.
– Все наши рабочие – свободные люди, – сказал Стивен. – Моя мать отказалась иметь рабов, и стоит ей услышать о сбежавших рабах или о рабах, с которыми плохо обращается хозяин, она укрывает их у себя, выкупает и делает свободными. Они все обожают ее. Мы платим им жалованье. Многие из них имеют около домов собственные огороды. Видишь вон те маленькие коттеджи? Мой дядя Филипп живет неподалеку. Это ему принадлежит замок в Лесконфлэйр, помнишь? А его плантация называется «Ла Рев».[7] Мы проплывали мимо нее, когда приближались к пристани. Филипп женат на Колетт – сестре первого мужа моей матери. У нас довольно сложная родословная, но я попрошу маму распутать ее для тебя.
Великолепно разбитый сад давал приятную тень и прохладу. На самой высокой точке, прямо над рекой, стояла белая вышка. Подходя к дому, мы услышали радостный крик, и из пристройки нам навстречу выбежал Шон Мак-Клелланд. Это был худой, черноволосый юноша лет девятнадцати, но его голубые глаза сверкали, как у Стивена. Я помнила его по своим вечерам. С выражением какого-то детского восторга он поздоровался со мной и слегка покраснел.
– Мсье Шон, – ласково произнесла я, – как я рада снова вас видеть! Возьмите меня под руку. Я немного устала.
Я думала, он сейчас умрет от удовольствия. Мы со Стивеном переглянулись, и он подмигнул мне.
Дворецкий открыл нам дверь, и, когда мы оказались в приятной прохладе дома, Шон крикнул:
– Мама, они уже здесь! – Виновато взглянув на меня, – он добавил: – Простите, баронесса, я пойду позову ее. Мы полагали, что вы приедете дневным пароходом. Стив, ты мог бы хоть предупредить нас. Папы сейчас нет. Он несколько часов назад уехал на «Ла Рев».
Стивен засмеялся.
– Хочешь посмотреть свою комнату, или сначала чего-нибудь выпьем? – спросил он.
Я выбрала чай. Шон умчался прочь, а Джордж, дворецкий, сказал, что покажет Анне, где располагаются наши комнаты.
Стивен провел меня в гостиную с высоким потолком, кремово-белыми стенами и мебелью, хоть и старой, но элегантной и тщательно отполированной.
Пока мы со Стивеном восхищались видом из окна, вошла Габриэль. Обвив руками шею старшего брата, она крепко поцеловала его. Заметив меня, она сделала реверанс и произнесла несколько вежливых слов, как и полагается в таком случае.
Я взяла ее за руку и поцеловала в щеку.
– Как чудесно, что мы снова встретились, Габриэль. Я очень рада, что смогу получше узнать тебя. Какое красивое платье! Как бы я хотела носить желтое, но на мне оно выглядит ужасно. Я тебе просто завидую.
Девушка была польщена. Она была маленькой, смуглой, с черными, вьющимися волосами и большими карими глазами, которые подозрительно блестели, словно она собиралась заплакать. Так оно и было, я в этом не сомневалась. Ей было всего шестнадцать, а в шестнадцать лет девушки горгио много плачут.
Раздался чей-то музыкальный смех, и в комнату стремительно вошла невысокая женщина.
– Габи каждый день говорит: «Мама, почему у меня волосы не белокурые и прямые, как у Стива?» Я надеюсь, вы поможете ей разобраться, что все-таки лучше. Здравствуйте, баронесса. Я Элиза Мак-Клелланд.
Она тепло обняла меня, потом отступила на шаг и сказала:
– Дети, вы правы, она красавица! Знаете, дорогая, я обычно терпеть не могу высоких женщин. Первая жена моего мужа была белокурой дылдой.
– О мама! – простонала Габриэль.
– Я знаю, это ужасно – иметь столько предрассудков, – весело продолжала Элиза.
– А мне всегда было жаль маленьких женщин, – сказала я, – до сегодняшнего дня. Я завидую вам, мадам, у вас такое красивое семейство.
Элиза Мак-Клелланд засмеялась и проводила меня к дивану. Она была бодра и весела и выглядела очень молодо. В ее черных волосах я заметила всего несколько седых прядей, и еще меньше было морщин на ее лице. Должно быть, она в молодости походила на Габриэль. И вела она себя с ней так непринужденно, словно они были сестры, а не мать и дочь.
Джордж принес чай. Разливая его, Элиза не умолкала ни на минуту:
– Я должна знать правду: вы действительно ездили в Нью-Йорке по Бродвею на белом скакуне прямо без седла?
– Конечно, нет, мадам, – ответила я. – Седло было. Мы все рассмеялись. Вошел Шон. Он надел пиджак и попытался покорить свои черные, вьющиеся волосы, смочив их водой. Волосы высохли и вновь превратились в спутанные кудри, но Шон все еще пытался пригладить их ладонями. Наконец из поездки верхом вернулся Гарт Мак-Клелланд. С ним была девочка лет восьми-девяти, которая со счастливым криком бросилась в объятия Стивена.
– Это Мери, – сказал он мне. – Мальчики в школе в Массачусетсе, но на Рождество вернутся. Мери, это баронесса Рони.
– Здравствуйте, баронесса, – вежливо сказала Мери, приседая в реверансе. Я сделала то же самое, и мы пожали друг другу руки. – Добро пожаловать в Хайлендз! – весело добавила девочка.
– Я присоединяюсь, – шагнул вперед Гарт Мак-Клелланд. – Добро пожаловать в Хайлендз!
– Рада вас снова увидеть. Ваш сын сказал мне, что вы потеряли работу. Мне очень жаль.
Все рассмеялись.
– А мне совсем не жаль, – сказала Элиза Мак-Клелланд. – Наконец-то он весь будет мой. – Она обхватила мужа за талию, а он поцеловал ее в макушку.
– Я еще не сказал тебе, – улыбнулся Гарт. – Ведь я решил баллотироваться в президенты.
– Я не желаю об этом слышать! – вскричала Элиза. – У тебя нет никаких шансов. Ты беда и несчастье всех людей в округе.
– Это ты наша беда и несчастье, – поправил ее муж. – А я виноват лишь в том, что являюсь твоим мужем.
Было очевидно, что они обожают друг друга. Элиза ни на минуту не отходила от Гарта, суетилась вокруг него и поминутно целовала. Я видела, что Габриэль каждый раз вздрагивает и краснеет при виде такого открытого проявления чувств своих родителей, но всех остальных это только умиляло. Стивен посмотрел на меня, и от его взгляда у меня на душе стало тепло и хорошо. «И мы могли бы вести себя так же», – с тоской подумала я, но сразу запрятала свое желание поглубже внутрь себя. Этого никогда не будет.
– Пап, можно я снова буду жить в городе? – спросил Шон. – В это время года здесь скука смертная.
– Тебе нужно готовиться к учебе, – ответил Гарт. – Ты, надеюсь, не забыл, что после Рождества тебе предстоит поехать в университет Виргинии?
– Они все равно сразу отправят меня домой, – убежденно сказал Шон. – Старик Палмер сказал, что я неисправимый лентяй.
– Попробуй исправиться, – посоветовал Стивен брату. – Может, ты больше понравишься баронессе, если станешь положительным, серьезным учеником колледжа.
Шон бросил на меня быстрый взгляд и покраснел.
– Вам, наверное, будет все равно, баронесса?
– Напротив, мсье Шон, – ответила я. – Меня всегда привлекали образованные люди, вероятно, потому, что я ощущаю недостатки своего собственного образования.
– Вовсе нет! – запротестовал Стивен. – Ты говоришь на четырех языках плюс цыганский. И я не встречал женщин, которые так хорошо знали и понимали бы музыку, как ты. Я бы сказал, что Шону еще расти и расти до тебя.
– И еще вы здорово играете в «фараона», – с благоговением произнес Шон. Можно было не сомневаться, что это мое качество он ценил превыше остальных. – Если бы в колледже этому учили!
– Ты не поедешь в город до самого Рождества, – сказал Гарт Шону. – В здешних тростниках и болотах с тобой будет меньше хлопот.
Шон украдкой взглянул на Габриэль и сказал:
– Со мной и так их не было.
Щеки девушки вспыхнули. Она неловко встала и, едва сдерживая слезы, сказала:
– Извините, я обещала тете Колетт закончить вышивку… – С этими словами она прижала руку к губам и выбежала из комнаты.
– Ох, Шон, – упрекнула его Элиза и обернулась ко мне. – Простите, моя дорогая. Я думала, что трех мальчиков мне будет достаточно, а потом вдруг зачем-то родила дочку.
– Трех? – изумленно пробормотала я.
Но прежде чем она успела объяснить, Шон сказал:
– Не понимаю, почему все обращаются со мной, как с ребенком. Это идея с самого начала целиком принадлежала Габи!
– Хватит, Шон, – устало произнес отец. – Интересно, где теперь этот проклятый князь?
– Вчера я слышала, что он на пароходе уехал из города, – сказала я. – После того как Стивен проучил его… Мне сказал об этом Давид. Иногда ему становятся известны такие интересные вещи!
Они еще об этом не слышали. Вошла служанка и забрала Мери, чтобы переодеть после верховой езды с дедом, и лишь тогда Стивен рассказал, как все произошло.
– Чертов Стив! – восхищенно сказал Шон. – Жаль, что это сделал не я!
– Следи за своим языком, Шон, – машинально сделала замечание Элиза. – Отлично! Значит, все закончилось. Только не говорите ничего Габи. Какое-то время она будет тосковать… А вдруг он вернется? – Она помолчала и вздохнула. – Она такая упрямая.
– В точности, как ее мать, – добродушно усмехнулся Гарт Мак-Клелланд.
– Я всем этим ужасно расстроена, – сказала я.
– Но вы ни в чем не виноваты, Рони! – заверила меня Элиза и ласково сжала мне руку. – Если бы она не встречалась с ним в вашем доме, они нашли бы другое место – оперный театр или дом его друзей. Вам не за что корить себя.
– Она так похудела, – с беспокойством сказал Стивен. – Этот негодяй разбил ей сердце.
– Знаю, – сказала мать. – Я пыталась поговорить с ней о Борисе, но ты же знаешь, какой разговор может получиться у матери с дочерью. Она теперь убеждена, что я черствая, бессердечная, совсем ее не понимаю и не сочувствую ей. – Она повернулась ко мне. – Рони, Габриэль любит вас. Просто обожает и хочет во всем походить на вас. Может быть…
– Вы хотите, чтобы я поговорила с ней? – спросила я. – Я попробую, мадам. Я знала таких людей, как Борис. Они не стоят того, чтобы из-за них так переживали… Да, я попробую.
– Спасибо, – ответила она. – Теперь я понимаю, почему все мое семейство влюбилось в вас. Даже мой муж! Если бы вы видели, какое письмо он написал мне после вашего концерта в Вашингтоне!
– По крайней мере я не увиливал, написал, как все было, не то что Стив, – ответил Гарт, – мне нечего скрывать.
Все разом посмотрели на покрасневшего Стивена. Потом Шон рассмеялся, и мы все тоже. В гостиной вновь воцарилась спокойная, веселая атмосфера.