Сэн-Круа поднял голову и впился в доктора взором, после чего судорожно схватил его за руку и воскликнул:
— Так Вы в самом деле обладаете такими ядовитыми средствами?
— Несомненно. Я с давних пор занимался изучением губительных, тайных сил природы. Мало-помалу передо мной открывалось, какое страшное оружие выковала мне моя наука. Враждебные нападки моих завистливых сотоварищей заставили меня испытать свои силы, пустить в ход средства, орудия, которыми я обладал. Их действие не замедлило обнаружиться, и никто не мог оказать им сопротивление. Я стал предметом ужаса, меня избегали, добивались примирения со мной. Тем временем я усердно продолжал свои изыскания. Я сделался могущественным повелителем в мрачном царстве пагубы!
Сэн-Круа чувствовал, как мороз продирал его по коже, пронизывал до мозга костей.
Экзили словно не заметил явного волнения своего собеседника, и, облокотившись на спинку кресла, продолжал:
— Люди — хищные звери. Меня разыскивали… мои средства покупали… Остальное можете представить себе сами. По всей силе своих снадобий и эликсиров, я все же, производя свои опыты, как Вы видели сами, даже не над живыми людьми, заметил, что их действие или не наступало в надлежащее, назначенное мной время, или же что некоторые части тела отравленного могли обнаружить присутствие яда в его организме посредством наступившего в них странного изменения. Таким образом мне пришлось работать дальше в области своих открытий. Где только попадались мне рецепты, указания способов приготовления или опытов, я тотчас завладевал ими. Мой запас книг был уже весьма значителен, и в Венеции, где я жил, у меня была устроена лаборатория. Постоянно занятый мыслью найти яд, не оставляющий следов, я возвращался однажды морем из Каванеллы в Венецию.
На корабле оказалось весьма пестрое общество: монахи и солдаты, купцы, ремесленники и труппа акробатов. Море было спокойно, ветер небольшой; наше судно медленно подвигалось вперед. Я прошел на носовую палубу, где валялись в ленивых позах акробаты в своих ярких костюмах, расшитых мишурой. Они собирались давать представления в Венеции на Пиацетте[16]. От одного матроса я узнал, что в их труппе, кроме канатных плясунов, находился еще чудодейственный доктор, один из тех многочисленных шарлатанов, которые странствуют по Италии. Он называл себя доктором Базанцано и хвастался большой ученостью. Вскоре я познакомился с этим субъектом, в котором не было ничего особенного, кроме его странной внешности, бросавшейся в глаза. Он, как все люди его ремесла, болтал множество вздора, пересыпая некстати свою болтовню учеными терминами.
— Откуда же, спросил я, — берете Вы свои “тысячекратные” средства, как Вы их называете?
— У меня очень много книг, — ответил шарлатан, — рукописных и печатных сочинений.
Я насторожился.
— Они при Вас?
— Конечно.
— А будет ли дозволено Вашему собрату по искусству взглянуть на эти сокровища?
— Не совсем желательно, — сказал Базанцано. — Вы знаете… профессиональная зависть…
— Будьте покойны. Я не намерен похищать никаких тайн. Мне хотелось бы лишь мельком взглянуть на Вашу коллекцию.
Базанцано повел меня в помещение под корабельной палубой, где между тамбуринами, канатами, шарами и прочей поклажей акробатов стояла корзина, наполненная книгами, и расхвастался:
— Вот мои сокровища!
Я начал рыться в его книгах, однако нашел в них очень мало незнакомых мне сочинений. Но на самом дне корзины мне попался пакет, тщательно завернутый в полотно.
— Что это такое? — полюбопытствовал я.
Базанцано вынул сверток и ответил:
— Здесь хранится замечательное произведение. Я купил его в Италии у альгвазила, который припрятал эту вещь, когда арестовал ее обладателя, попавшего вслед затем в руки инквизиции. Эту рукопись невозможно разобрать; знаки, составляющие ее текст, не поддаются даже моей учености.
Можете себе представить, насколько было возбуждено мое любопытство! Безанцано развернул полотно и дал мне книгу, один переплет которой привел меня в изумление своим необычайным видом. Едва я заглянул в нее, как мне стало ясно, что передо мной одна из тех редких рукописей древнейших времен, в которых заключались самые удивительные сведения и чертежи, указывались чудодейственные средства; что в этой книге дело шло о растениях и минералах, — я понял из рисунков, сделанных, хотя довольно плохо, от руки и изображавших травы, коренья и камни; но самым важным для меня открытием был помещенный в конце книги ключ, посредством которого можно было разобрать цифры и знаки, написанные в первой части книги, так как в нем содержалось объяснение на арабском языке этих таинственных письмен. Я не сомневался, что у меня в руках настоящий клад, но умерил свою радость. Равнодушно перелистывая книгу, я сказал с улыбкой доктору: