Другие миры заставили меня заинтересоваться и нашим. От путешествий во времени до палеонтологии – один крошечный шаг, как и от мечей с магией – к мифологии и древней истории. Правда куда необычнее вымысла. Ни один фэнтези-роман не захватил меня так, как история об эволюции человека от протомолекулы до тритона, тупайи, выпускника гуманитарного факультета Оксбриджа и, наконец, до млекопитающего, способного пользоваться орудиями труда.
Слова «эколог» и «перенаселение» я впервые встретил в научной фантастике в конце пятидесятых или начале шестидесятых, задолго до того, как они вошли в моду. Вероятно, Мальтус писал о них и раньше, но в одиннадцать лет не читают Мальтуса. Зато читают Джона Браннера и Гарри Гаррисона, потому что на обложках нарисованы восхитительные космические корабли.
Еще я прочитал слово «неотения», то есть «способность оставаться юным». Это наш, человеческий, способ выживания. Другие животные интересуются миром, живо реагируют на него и умеют играть в детстве, а с возрастом теряют эту способность. А мы как вид ее сохранили. Человечество постоянно сует пальцы в розетку вселенной, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Это нас либо спасет, либо убьет, но именно это и делает нас людьми. И мне больше нравятся люди, заглядывающиеся на Марс, чем те, которые созерцают пупок человечества. Другие миры лучше грязных катышков.
Да, я часто натыкаюсь на мусор. Но у человеческого мозга есть здоровая естественная способность отделять хорошее от плохого. Как при добыче золота: чтобы достать самородок, надо перелопатить тонну грязи. А тот, кто не хочет лезть в грязь, ничего и не найдет. Насколько я понимаю, эскапистская литература помогла мне сбежать в реальный мир.
Давайте не бояться того, что дети читают фэнтези. Это компост для здорового ума. Эти книги развивают любознательность. Возможно, они не так «важны», как другие книги, которые считаются детскими (в основном писателями), но существуют некоторые доказательства того, что богатая и разнообразная внутренняя фантастическая жизнь идет ребенку на пользу, прямо как здоровая почва растению. Примерно по тем же причинам.
Конечно, бывают люди, которые не читают больше ничего другого (хотя в моем опыте фанаты научной фантастики читают очень много разнообразной литературы). Взрослые фанаты могут напугать продавца в книжном магазине – особенно те, кто носит заостренные пластиковые уши. Но такие люди составляют незначительное меньшинство, и они ничуть не более странны, чем, скажем, игроки в гольф. По крайней мере, они поддерживают индустрию на плаву и создают один из лучших на свете путей к чтению.
Фэнтези – отличная диета для растущих душ. В этих книгах есть всё то же самое, что и в жизни. Моральный кодекс, стремление к порядку, а порой и огромные зубастые зеленые твари. Существуют и другие книги, и я надеюсь, что дети, начавшие с фэнтези, доберутся и до них. Так случилось и со мной. Всем нужно с чего-то начинать.
И, кстати, говорите «фэнтези». Не «магический реализм» – это всего лишь фэнтези в костюме и при галстуке, способ сказать «фэнтези, написанное человеком, который учился со мной в университете».
Фэнтези не нуждается в оправданиях, как и его предшественник, волшебная сказка.
Одним из величайших романистов начала века был Г. К. Честертон. Он писал в те времена, когда на сказки нападали со всех сторон – примерно по той же причине, по какой сейчас в некоторых школах трусливо запрещают книги, в названии которых есть слово «колдовство». Так вот он сказал: «Сказки не говорят детям о том, что есть драконы – дети сами об этом знают. Сказки говорят, что драконов можно убить»[9].
Волшебные королевства
«Сандей таймс», 4 июля 1999 год
Когда вышла третья книга о Гарри Поттере, «Сандей таймс» попросила меня высказаться на тему, почему британцы так любят писать фэнтези. Задание звучало так: «Текст нужен к четвергу». Когда он был напечатан под названием «Королевство фэнтези», оказалось, что редактор принял слово «нуменозный» за написанное с ошибкой «нумизматический» и переправил. Эх…
Помню один садик, который часто видел из окна поезда. Садик был крошечный, прилегал к крошечному дому и был зажат между грохочущей железной дорогой, билбордом и почти заброшенной фабрикой. Не знаю, что бы сделал в таких условиях француз или итальянец. Возможно, террасу с несколькими кустами в горшках и перголой, которая скрывала бы от глаз постиндустриальное запустение. Но это был английский садик, и его хозяин твердо вознамерился если не устроить там землю обетованную, то хотя бы развести земляные груши. Там был сад камней, состоявший из аккуратно расставленных бетонных блоков (бетонные сады камней – величайший вклад британцев в садоводство. Сейчас, надеюсь, эти сады сохранились только в некоторых музеях). Был пруд: если рыба хотела развернуться, ей, вероятно, приходилось вылезать на поверхность. Были розы. Была крошечная оранжерея из старых оконных рам, сколоченных вместе (еще одно великое британское изобретение). Вообще я никогда не видел участка, ухоженного так же тщательно, как этот удобренный кошками клочок земли.
9
Несмотря на огромную популярность этой фразы на английском и русском языках, она принадлежит не Честертону – а, по-видимому, самому Пратчетту. Нил Гейман использовал ее в качестве эпиграфа к «Коралине» в 2002 году – вероятно, после этого она и разошлась по всему миру.
Первоисточником же служит абзац из «Радостного ангела» Г. К. Честертона – в переводе Н. Л. Трауберг он звучит так: «Сказки не повинны в детских страхах; не они внушили ребенку мысль о зле или уродстве – эта мысль живет в нем, ибо зло и уродство есть на свете. Сказка учит ребенка лишь тому, что чудище можно победить. Дракона мы знаем с рождения. Сказка дает нам святого Георгия» (