Оставшийся где-то позади «плимут» тоже двигался по своему маршруту в полном соответствии с планом. Теперь троица «Лайфа» избавилась от полицейского хвоста, который мог бы воспрепятствовать их экскурсии по местным борделям. Им удалось заснять четыре из восьми борделей, как вдруг еще одна патрульная машина — ее вызвали по рации — преградила им дорогу в районе девятисотых домов по Уэйн-стрит.
— Гиллиан, поворачивай обратно к центру, — приказал корреспондент. — Давай-ка закончим на сегодня, пока местные фараоны не доперли, чего нам надо.
— А как насчет интерьера? Я бы хотел сделать несколько снимков внутри! — взмолился фоторепортер. — Я бы мог это сделать из-под полы.
— Завтра, завтра, Стью. Поумерь прыть, малыш, а не то проснешься завтра на нарах — или на больничной койке — да пробудешь там так долго, что сможешь сфотографировать там все интерьеры своим «миноксом»[25] во всех ракурсах.
«Экскурсия» заняла у них три вечера, в течение которых обоим корреспондентам удалось посетить несколько борделей, и их репортаж, появившийся в номере журнала от четырнадцатого августа, произвел сенсацию. Это был гвоздевой материал номера, и поскольку арабские террористы в ту неделю взяли себе отгул, а в колледжах не произошло ни одного студенческого мятежа и в чемпионате по бейсболу наступило затишье, статья в «Лайфе» и фото привлекли огромное, возможно, незаслуженно чрезмерное внимание общественности. Джонни Карсон отколол по этому поводу пару шуточек, Адам Клейтон Пауэлл раскритиковал этот номер как пример «лицемерия и коррупции Чарли», а Симона де Бовуар осудила его как «зло, аналогичное аморальному вторжению американских войск во Вьетнам». Вице-президент Соединенных Штатов, выступая на съезде любителей серфинга в Вайкики, заверил делегатов: администрация делает решительные шаги, дабы покончить с организованной преступностью в стране, студенческими беспорядками и трагической проблемой ночною недержания мочи у обитателей гетто. Он обнародовал недавнее решение развернуть крупномасштабную программу утренней гимнастики, разведения розовых кустов и обеспечения безопасности на улицах, а также создания кружков органной музыки.
Пятнадцатого августа портье отеля «Парадайз-хаус» объявил всем негодующим журналистам, что на следующий день им надлежит покинуть отель, так как занимаемые ими номера забронированы для вновь прибывающих постояльцев, и когда иногородние представители прессы обратились в другие отели города, они обнаружили, что и там уже нет свободных мест. Во избежание неверного истолкования этого предупреждения, кто-то поджег микроавтобус «Си-би-эс», сотрудника «Нью-Йорк таймс» арестовали за управление автомобилем в нетрезвом виде, а Лиллиан Дайфуку из журнала «Лайф» была арестована после того, как переодетый агент местной полиции под присягой засвидетельствовал, что она пристала к нему на улице и предложила за двадцать долларов совершить с ней половой акт в извращенной форме. Корреспондент «Ассошиэйтед пресс» был оштрафован на сто пятьдесят долларов за то, что ехал в автомобиле с неисправными подфарниками — неисправность, которую было очень легко подстроить. Фотокорреспондент «Юнайтед пресс» упал — или был сброшен — с лестницы и во время падения сломал левую щиколотку и фотокамеру. Вся команда «Эн-би-си» сразу же после ужина в ресторане «Дикси мэншн» слегла с сильным расстройством желудка и провалялась в постели два дня, подозревая, что какой-то сукин сын подсыпал им яду в жареного цыпленка или в тушеных креветок.
Мистер Пикелис перешел в контрнаступление широким фронтом.
Представители прессы дрогнули под натиском скрытого террора — кто-то покинул поле боя, кто-то красочно расписывал все эти надругательства, а кто-то отступил на дальние рубежи, засев в пригородных мотелях за пределами округа Джефферсон. Днем и ночью полицейские патрули подкарауливали их на всех подступах к Парадайз-сити. Каждый вечер разгневанные журналисты обдумывали планы новых вылазок и рейдов на «запретную территорию» — так американский спецназ в Южном Вьетнаме называет джунгли вдоль камбоджийской границы.
А четверка главных бойцов операции «Молот» продолжала свою войну. Девятнадцатого августа — в день, когда судья Гиллис нехотя предоставил Дэвидсону последнюю отсрочку до двадцать пятого — сержант Лерой Беггс из управления полиции Парадайз-сити и два оруженосца Пикелиса отправились собирать недельную дань с вновь открывшихся борделей, которые, с тех пор как спецподразделение полиции штата покинуло город, работали в три смены. Горничная одного из домов терпимости сообщила преподобному Снеллу, что Толстуха Флоренс и ее товарки-банд ерши снова взялись за старое, и что по графику сегодня вечером предстоит сбор взносов. Сержант и оба его провожатых были благоразумно предусмотрительны. Выйдя от Толстухи Флоренс, они хорошенько огляделись по сторонам, прежде чем двинуться к своей машине. Увидев только безногого инвалида в кресле-каталке — он был к тому же еще и слеп, судя по его черным очкам, — которого вез седой слуга, такой же древний, как и его хозяин, Беггс зашагал навстречу двум немощным старикам. Когда он поравнялся с ними, слепой горбун в инвалидном кресле раскрыл рот.
— Я возьму деньги, — заявил он.
В обеих руках инвалида внезапно появились револьверы 0,32 калибра с глушителями.
Сержант окаменел и в полнейшей панике вцепился в свою голубую сумку. Он не собирался отдавать взносы, собранные в семи домах терпимости, но Уиллистон настойчиво посоветовал ему сделать именно это. Диверсант, направив на него револьверы, прострелил сборщику дани обе руки с точностью, которой мог бы позавидовать любой зубной техник. Раздался двойной «хлоп» чуть громче, чем звук вылетевшей из бутылки шампанского пробки, но не намного, потом сразу послышались всхлипывания Беггса, и он выронил сумку.
— Следующую порцию получишь в брюхо! — пообещал переодетый десантник полицейскому-гангстеру.
Тот инстинктивно подхватил сумку с земли и протянул ее вперед. Арболино, толкавший инвалидное кресло, взял предложенное подношение.
— К фургону! — приказал Уиллистон.
Каскадер пробежал двадцать ярдов по Мерилл-авеню, завел угнанный санитарный фургон и подогнал его к тому месту, где троица Пикелиса все еще стояла навытяжку под стволами двух револьверов.
— Вы покойники, — мрачно предупредил раненый сержант, морщась от боли. — Никто в этом городе никогда не стрелял в полицейского. Вы самоубийцы. Считай, вы уже оба покойники. Не может же вам вечно везти, ребята!
— По машинам, малыш! — ответил ему диверсант все тем же неестественным каркающим голосом.
Трое сборщиков дани забрались в фургон, Арболино запер за ними дверь, а Уиллистон выпрыгнул из инвалидного кресла. Через мгновение профессор сорвал черные очки и свой маскарадный костюм и сел в кабину рядом с Арболино. Когда фургон набрал скорость, седой парик медленно съехал с сиденья на пол, но это было уже неважно. Теперь самое главное побыстрее смыться отсюда и добраться до Мерсерлейн, где они бросят фургон и сделают ноги. Через двадцать минут в отделении «скорой помощи» больницы «Мерсерлейн» раздался телефонный звонок и неизвестный мужчина сообщил дежурной сестре, что в двух кварталах от больницы находится раненый полицейский, которому нужна срочная медицинская помощь — он находится в фургоне, принадлежащем компании по производству детских игрушек «Кадли Киди».
Слухи о налете — такие налеты, совершенные ими во время той, давней войны, они называли coups de main[26], — быстро распространились по городу. Правда, об этой новости не были сразу поставлены в известность зубные врачи и бухгалтеры, но она тем не менее к утру стала достоянием всех барменов, проституток, полицейских, таксистов, госслужащих, журналистов как местных, так и «иностранных», — завсегдатаев ресторанов и прочих городских полуночников.
Рано утром следующего дня человеку в Атланте было сообщено об этом происшествии; его также проинформировали о том, что полиция Парадайз-сити обнаружила два отпечатка пальцев на брошенном инвалидном кресле.