Я только не очень понимал — какое отношение я или Серый имеем к этому наследству, ведь по уму достаться оно должно было самим «осси», но за последние годы как-то незаметно выработалась привычка хватать все, до чего дотягиваются руки и потом уже думать о социальной справедливости. Которую мы с Фроловым в любом случае понимаем лучше, чем какой-нибудь наследник Круппов или Дюпонов.
Берлин бурлил. На каждом перекрестке собирались люди, что-то скандировали, таскали за собой транспаранты, флаги, картонки с лозунгами и радовались непонятно чему. Они сбросили власть политиканов и добровольно собирались подставить шеи под банкирское ярмо — ну разве не повод для ликования? Зато свобода! Энергия масс выплеснулась на улицы и ощутимо давила на немногочисленных случайных зрителей, увлекая их за собой в людской водоворот. Кажется, никто не понимал, что происходит, но всем хотелось принять в событии посильное участие. Всюду виднелись микроавтобусы с логотипами немецких, французских, итальянских телекомпаний. Они следовали за караванами строительной техники, кучковались возле немецких министерств, особенно много их собралось в центре — у Бранденбургских ворот, где образовался какой-то стихийный митинг.
— Так уже третий день, — прокомментировал Берндт, резко выкручивая руль вправо. — Никто не следит за порядком, все митингуют. Стену разломали. Это восемнадцатое ноября моя бедная Германия запомнит надолго!
Серый, помнится, еще в Москве говорил, что стену начнут разрушать девятого. Должно быть, с тех пор что-то изменилось.
На Норманненштрассе, у штаб-квартиры Штази творилось вообще что-то непотребное: словно кто-то неумелый пытался организовать штурм здания и направить толпу на разграбление ненавистного учреждения, но люди как будто все еще привычно боялись, что очень скоро власти опомнятся и накажут всех. Соглашаясь выкриками с самопровозглашенными лидерами, народ не спешил крушить двери, за которыми виднелись испуганные лица персонала, занявшего оборону.
— Мне утром позвонил Вальтер, это мой приятель еще по службе. Он внутри здания. Уже двое суток не может выйти к своей Магде без риска получить кирпичом в голову. Руководства внутри нет, все как крысы попрятались или сбежали, что делать — неясно. Полный крах! — комментировал вид за окном машины говорливый Берндт.
Можно было подумать, что к исходу года наступило всеобщее умопомешательство, и Европа бросилась в Берлин справлять День Республики, и почему-то опоздала на несколько недель, не успев к октябрю.
Мильке встретил меня в кресле-качалке перед трещащим динамиком телевизором. На старике была какая-то невообразимая меховая жилетка, на ногах нелепые дырявые тапочки, штаны, которые когда-то давно, в прошлой жизни, были брюками, до нынешних дней дожили, обзаведясь изрядными потертостями. В общем ничто в его облике не выдавало всесильного в прошлом министра государственной безопасности, дважды Героя ГДР и Героя Советского Союза. А торчащие в разные стороны уши придавали и вовсе комический вид. Такие деды в моем детстве ходили с авоськами за кефиром в ближайший универсам, собирались вечерами на скамейках и азартно резались в домино, навсегда забыв о любой политике.
В комнате было прохладно, даже холодно и поэтому тот кисловатый затхлый запах, который частенько окружает злоупотребляющих спиртным и сигаретами стариков, еле чувствовался.
— Зак, — сказал Мильке вместо приветствия, — вы предсказывали вот это?
Он вытянул согнутый и немного трясущийся палец в сторону идущего заметной рябью экрана Colormat, на котором крупным планом показывались поочередно ликующие лица немцев у берлинской стены.
— Да. Только не предполагал, что все будет настолько плохо.
— Кранцу[99] не удержаться, — без сожаления заметил Мильке. — Почему русские ничего не делают? В Праге, Будапеште, да и здесь в пятьдесят третьем они сумели быстро овладеть ситуацией. Все, что нужно — вывести на улицы танки. Военные поддержат…
— Герр Эрих, разве не хочется вам объединения Германии? Я думал, это мечта любого здравомыслящего немца?