И наконец отрывок из комедии «Черт выставлен ослом»:
Уиттипол о Фитсдотреле.
Ум у него таков, что ничьему
Совету он не внемлет, сам себе
Закон; своим желаньям потакая,
Летит то в гости, то в театр, в собранье.
И если что пропустит, уверяет
Что нет его несчастней. Беспредельно
Сильна его уверенность в своем
Таланте речь вести и спорить. [173]
Эти отрывки живо рисуют врожденную склонность потешать гостей небылицами, шутками, которая позволяет предположить, что за всеми этими персонажами стоит одно и то же лицо. Герой, подобный этим, живет и в других пьесах Бена Джонсона. Вот как говорит об Аморфусе один из героев комедии «Празднество Цинтии» (игралась при дворе осенью 1600 года, успеха у знатной публики не имела): «Меркурий:
…Тот, что с ним, – Аморфус, путешественник, составлен из многих обрывков, так что и верно деформирован… Разгуливает или с гвоздикой, или с зубочисткой во рту, бездонный кладезь комплиментов, держит и ведет себя как по писаному, да еще лицо – собрание россказней, и бородка Аристарха. Говорит – не речь, а снятые сливки, а уж рисуется, ни одна гризетка с ним не сравнится. В любом месте сам себя как никто представит. Жена священника Ньюгейтской тюрьмы готова покормить его, чтоб разговор не смолкал за званым столом… (при том что Аморфус в пьесе – знатный придворный! – М. Л.), что, конечно, насилие над гостями, – он им рта не даст раскрыть…Горазд улаживать ссоры и может отменно защитить себя – высунувшись из окошка. Тот, кто с ним – его дзанни, подражает всем его штучкам…» (акт 1, сц. 1) [174].
А вот образчик разговора самого Аморфуса: «Amorphus:
Plant youself there, sir; and observe me. You shall now, as well be the ocular, as the earИwitness, how clearly I can refel that paradox, or rather pseudodox, of those, which hold the face to be the index of the mind, which, I assure you, is not so in any politic creature: for instance; I will now give you the particular and distinct face of every your most noted species of persons, as your merchant, your schollar, your soldier, your lawyer, courtier, ets., and each of these so truly, as you would swear, but that your eye shall see the variation of the lineament, it were my most proper and genuine aspect… But now, to come to your face of faces, or courtier’s face; ‘tis of three sorts, according to our subdivision of a courtier, elementary, practic, and theoric. You courtier theoric, is he that hath arrived to his farthest, and doth now know the court rather by speculation than practice; and this is his face: a fastidious and oblique; that looks as it went with a vice, and were screw’d thus. Your courtier practic, is he that is yet in his path, his course, his way, and had not touch’d the punctilio or point of his hopes; his face is here: a most promising, open, smooth, and overflowing face, that seems as it would run and pour itself into you: somewhat a northerly face. Your courtier elementary, is one but newly enter’d, or as it were in the alphabet, or ut-re-mefa-sol-la of courtship. Note well this face, for it is this you must practise» (асt 1, sc. 1) [175].
«Аморфус:
Садитесь сюда, сэр; и созерцайте меня. Вы будете сейчас оче-слухо-зритель того, как я сейчас наглядно опровергну парадокс, или, верней, псевдодокс, являемый теми, кто носит лицо как показатель внутреннего состояния, чего люди благоразумные никогда не делают, это подтвердит любой политичный джентльмен. К примеру, я вам изображу сейчас точно и со всеми отличиями лица ваших самых существенных человеческих разновидностей: вашего купца, вашего студиоза, вашего солдата, вашего законника, вашего придворного и т.д. И все эти лица – могу поклясться, увидите собственными глазами – будут иметь свои отличительные черты. Это мой конек, мое истинное, бесспорное умение… А теперь перейдем к лицу лиц: лику придворного. Их существует три разновидности, что соответствует трем типам придворных: начальный тип, продвинутый и перезрелый – теоретик. Начну с третьего: придворный-теоретик – тот, что зашел дальше всех и теперь знает двор не столько от постоянного присутствия, сколько от умственных потуг; вот вам его лицо – придирчивое, кислое, перекосилось, точно весь век неразлучно с пороком. Ваш придворный продвинутый – тот, кто все еще торит тропу, колею, дорогу, но не добрался еще до punctilio, то есть до пика своих надежд, вот и его лицо: открытое, гладкое, задорное и такое полное, еще миг – убежит и перельется в вас; немного веет от него севером. А вот ваш начальный тип – тот, что едва коснулся ногой колеи, еще в алфавитном или до ре ми фа соль ля си классе придворной науки».
Для придворного зрителя Аморфус был вполне узнаваем. Здесь все ключевые черты Ратленда: логодедал, начнет говорить – не остановишь, самохвал, музыкант, лицедей. Мы уже писали, что у Аморфуса и Пунтарволо из предыдущей комедии «Всяк выбит из своего нрава» один и тот же прообраз. А «Пунтарволо» – итальянский вариант имени «Шекспир», Бен придумал именно итальянский, потому что Ратленд, вернувшийся из Италии, вполне итальянизировался. Дзани, упомянутый в предыдущей цитате, во всем подражает Аморфусу, учится есть анчоусы, макароны, фагиоли (фасоль) и икру (anchovies, maccaroni, fagioli, caviare). Он тоже узнаваем, можно предположить, этот дзани по имени Азотус – Флетчер. На протяжении жизни отношение Джонсона к Ратленду-Шекспиру, разумеется, менялось. Аморфус изображен не так зло, как Пунтарволо: спустя год Бен уже стал понимать, как и другие из окружения Ратленда и Бэкона, что Ратленд и правда превосходный поэт, и в «Празднестве Цинтии» старался показать, что поэту, пьющему из источника муз, негоже уподобляться поведением придворной мелюзге. Но воплотил он это благое намерение в до смешного назидательном тоне, чем достиг противоположной цели – никто не внял его увещеваниям, а Шекспир даже сочинил осмеивающую его комедию «Двенадцатая ночь», которую, кстати сказать, не издал, не предал Джонсона публичному осмеянию. Комедия была опубликована первый раз в Первом Фолио 1623 года. После представления этой комедии, по-видимому, и началась война театров.