А вот что говорит Джонсон о Пунтарволо в начале пьесы, где каждому герою дает характеристику:
«Пунтарволо, тщеславный рыцарь, сверх меры излагает свои странствия на английском, всего себя посвятил чудачеству, не превзойден в комплиментах, одежды его отражают круговерть времени. Статью весьма пригож, но так обожает похвалы, что когда нет рядом льстеца, сам себя хвалит к огорчению семьи. Собравшись путешествовать, заключает пари на счастливое возвращение, любит разыгрывать клоунаду, и, несмотря на улыбки окружающих, все у него на свой лад – платье, разговор, движения».
Знакомая личность, не правда ли? Тщеславен, путешественник, сверх всякой меры описывающий по-английски свои странствия – важная характеристика, ведь в самом конце девяностых написаны «итальянские» пьесы и, возможно, кое-что из того, что через десять лет войдет в книгу «Кориэтовы нелепости»; чудак, каких мало, обожает наряды, довольно пригож собой и так любит себя хвалить, что если нет льстецов, превозносит себя до небес к ужасу своей семьи. Вот так его видел в конце века Джонсон, когда все они были молоды.
Джонсону – лет двадцать семь, Ратленду на четыре года меньше. И правда, от смешного до великого один шаг. Ратленд-Шекспир не то что не боялся быть смешным, в глубине души он знал, что велик, исключителен, и всегда вел себя, как подсказывает естество, чего простой смертный позволить себе не может. Он был естественный человек.
Его действительно отличала страсть наряжаться – это видно из архивных бухгалтерских книг. Он был очень богат и позволял себе дурачиться, как именно – легко догадаться, читая комедии Джонсона. Эта страсть осмеяна и в его ранних комедиях, и в пьесе «Черт выставлен ослом». Среди эпиграмм есть одна, гнусная, – эпиграмма LXXVIII, «To Hornet» [176], которая давно привлекает мое внимание. Она находится между эпиграммой «Тому, кто не желает, чтоб я называл его имя» («To one that desired me not to name him») и «Елизавете графине Ратленд». Смысл ее таков: «Рогоносец, ты наряжаешь жену, как для витрины, чтобы людей к себе привлечь: но привлекает всех она». Похоже, что Бен опять изгаляется над Ратлендом.
В пьесе «Черт выставлен ослом» есть такие строки: «Как он к ней (жене. – М. Л.) относится? – спрашивает Мэнли. – Прекрасно, – отвечает Уиттипол. – Сам для себя скуп, но в одном чувствителен: желает видеть ее во всевозможных нарядах». (Графиня Ратленд была большая модница, наряды ее стоили дорого.) Жена Фитсдотрела – исключение из всех других героинь Джонсона. Каннингэм в послесловии к пьесе пишет: «Миссис Фитсдотрел более интересна, чем большинство других героинь автора, ее образ психологически верен» [177]. Я бы это объяснила тем, что Джонсон хорошо знал ее живое воплощение и постарался вылепить верный психологический портрет.
На страсти наряжаться частично завязан сюжет, причем монологи написаны не желчной завистью – для Джонсона покойный Шекспир больше не был соперником. В них содержатся гнусные намеки, делающие Фитсдотрела «the Duke of Drown’d Land» узнаваемым для тех, кто знал его семейную трагедию.
Виттипул (близко к «Ума палата») обращается к жене Фитсдотрела: …The cold
Sheets that you lie in (говорит соблазнитель его жене), with the watching candle,
That sees, how dull to any thaw of beauty
Pieces and quarters, half and whole nights sometimes,
The devil-given elfin-squire, your husband,
Doth leave you, quitting here his proper circle,