Pompeius nullo/ Credimus esse Deos?
(Лисинус лежит в красивой мраморной гробнице, Катон в маленькой. Ау Помпея ее вообще нет. И мы верим, что есть боги?) Другой уверяет, что Бог, конечно же, отличает людей достойных: Saxa premunt Licinum, vehit altum fama Catonem,
Pompeium tituli, Cedimus esse Deos [194].
(Лисинуса придавило камнем, Катон восславлен, а Помпею возданы почести. Да, признаем, боги есть).
Так что и про надпись на памятнике Шаксперу лучше, чем русская пословица «вилами по воде писано», не скажешь. Если в церкви Святой Троицы похоронен великий Шекспир, то никакой насмешки нет. Если же в те годы для всех, кто знал Шакспера, в том числе и для жителей Стратфорда, он был торговец, ростовщик и откупщик, то есть человек невысокого звания, еще не успевший прославиться, то надпись – бесспорно, ядовитая насмешка.
Вспомним, как писал о Шакспере один из жителей Стратфорда, собравшийся занять у него под процент деньги на нужды города, и что ему ответил его приятель – хорошо бы сначала узнать, под какие проценты он обещал ссудить. Судите сами, кем был тогда в глазах стратфордцев их горожанин Уильям Шакспер. Так вот, если бы добросердечный Уилмот не пожалел в 1785 году стратфордцев, – он в восемьдесят лет сжег бумаги, содержавшие его находки, – а Джеймс Коуэлл не смалодушничал, собрав спустя двадцать лет все, что мог, об Уилмоте и не спрятал в стол доклад об авторстве Шекспира, написанный для Ипсвичского ученого общества (доклад оставался в сокрытии почти двести пятьдесят лет), то, очень вероятно, миф удалось бы искоренить в зачатке, еще до появления легиона преданных ему жриц и жрецов. Но все вышло иначе. Доклад этот увидел свет только в_1932 году. И воспринят академическим шекспировским сообществом как курьез. Эта история прекрасно описана Шенбаумом, изящно, иронично и как бы вскользь на страницах 397-399 его книги «Жизни Шекспира».
Сам Шенбаум был во власти и мифа, и сказки. Мифу он обязан неповторимым исследовательским языком, витиеватым, ироничным, слегка наводящим тень на плетень. Пример – почти вся книга «Жизни Шекспира». Именно таким языком он пересказывает мысли предыдущих исследователей, дает их портреты, им же излагает соображения, касающиеся самых общих шекспировских проблем. Иногда, правда, ирония перерастает в брань – когда речь заходит о «еретиках».
ОСОБЫЙ СТИЛЬ СЭМУЭЛА ШЕНБАУМА
Открыла наудачу книгу Шенбаума «Жизни Шекспира», разворот страниц 350-351. Вот как он пишет об одном из основателей Нового шекспировского общества – вторая половина XIX века – Фредерике Гарде Флие (Frederick Gard Fleay): «В первые месяцы жизни Нового шекспировского общества он был главным действующим лицом… Его занятия естественными науками идеально подготовили его, по его мнению, для применения в литературе методов количественного анализа… Подобно Фернивалу и другим выдающимся викторианцам, Флий обладал, казалось, неистощимым запасом энергии: он невероятно много читал, обладал всеми доступными тогда знаниями о Елизаветинской сцене и подверг десятки пьес статистическому анализу. Более того, благодаря своей интуиции, он высказал несколько удачных догадок. Но его терзали демоны чудачества и заблуждений. Ученый от литературы делал непререкаемые, но беспочвенные заключения, противоречил сам себе с несокрушимой убежденностью и тут же высказывал категорическое мнение, не совместимое с недавними умозаключениями. Он все время открывал истину, всякий раз новую. И он всегда совершал ошибки… Да, его метод был математический, но чудо арифметического счета было для него недоступно». И все в том же духе. (Пример заблуждений Флия – его датировка шекспировских пьес.)
В таком же тоне Шенбаум пишет о Чэмберсе, о Довере Уилсоне, «патриархе шекспироведения» [195], да, в общем, обо всех. Вот хотя бы о Довере Уилсоне: «Строго говоря, его “The Essential Shakespeare” – не биография, а фантазия на тему жизни Шекспира… Суть этой книги Уилсон сжато выразил в лекции “Елизаветинский Шекспир”, прочитанной в Британской академии в 1929 году, в которой этот Георгий Победоносец литературной критики боролся с чудовищем-гибридом – викторианским представлением о Шекспире. Оно ему представлялось сплавом несовместимостей. С одной стороны – бард-олимпиец, “великий трагический поэт, чувствующий громаду космоса, воюющий с проблемами зла и бедствий, человек меланхолического склада, возвышенных мыслей, исполненный достоинства, обретший, пройдя через горнило ада (the fire), умиротворенное, радостное состояние духа”.