КУПИДОН. Что ты, Меркурий, спроси хоть его пажа. Будь он здесь, он бы поклялся, что я тут ни сном, ни духом.
МЕРКУРИЙ. А при чем же здесь песенка?
КУПИДОН. Сейчас услышишь. Хотя он еще и сам того не знает.
И после этих слов Аморфус глаголет только что придуманную небылицу с шестью каретами, посланными ему вдогонку самим императором.
Вот такие байки сочинял, не задумаясь и секунды, путешественник и фантазер, музыкант, поэт и математик, знавший Пифагора, Ратленд-Шекспир, он же Кориэт.
Герцог Брауншвейгский, думаю, еще злее отнесся к веселому, если не сказать смешному, путешественнику. И, сочиняя пьесу о Винцентии Ладиславе, изобразил его в том же ключе, что и Бен Джонсон своего Аморфуса. Но Джонсон, хоть и ненавидел – он сам об этом тогда писал – сочинителя-придворного, но уже, как видно, понял, оценил его великий талант и конец пьесы, хотя и украшен назидательными маской и антимаской, куда менее язвителен конца его предыдущей пьесы «Всяк выбит из своего нрава» и комедии герцога. Сочиняя Ладислава, герцог изобразил путешественника бахвалом, выдумщиком невероятных историй, но он, конечно, не мог помнить все те россказни, которыми потешал публику заезжий гость, и вложил в его уста небылицы, созданные народной фантазией простых людей Германии.Как уже было сказано, герцог Брауншвейгский написал несколько пьес, они наверняка имеются в библиотеке или в архивах этого дома и доступны его потомкам. Хорошо было бы их почитать, но, сидя в Москве, это недостижимо.
Размышляя о неожиданных временных и пространственных исторических связях, я задалась вопросом, не пересекались ли судьбы барона Мюнхгаузена и герцогов Брауншвейгских. Это был праздный вопрос; я уже знала, что и Юлиус Брауншвейгский, и Август Брауншвейгский-Люнебургский, один по касательной, другой – вплотную, были связаны с Ратлендом-Шекспиром, думаю, и с Бэконом тоже. Так что вряд ли и здесь есть какое-то соприкосновение. Но все же… чем не шутят силы нездешние! И я опять обратилась к единственному в моем распоряжении источнику жизни барона – собранию его историй, изданных в серии «Литературные памятники». И вот что я там прочитала к своему великому изумлению:
«Факт существования барона Мюнхгаузена документально зафиксирован. Его история известна довольно точно. Он принадлежал к древнему роду, основатель которого, Гейно, сопровождал Фридриха Барбароссу в одном из крестовых походов в Палестину. Затем род почти полностью вымер, за исключением одного представителя, который был монахом. По специальному указу этот человек был отпущен из монастыря, и с него началась новая линия, получившая фамилию Мюнхгаузен. Одним из потомков и был Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, “король лжецов” (1720-1797). Он много лет провел в России, куда попал в юности, будучи пажом при герцоге Брауншвейгском».
Выходит, все-таки Мюнхгаузен и Брауншвейгские пересекались. А у одного из них, за полтораста лет перед тем, в пьесе о странствующем по Европе поляке Ладиславе, оный Ладислав сочиняет небылицы, которые по прошествии лет окажутся среди историй барона Мюнхгаузена.
Так Мюнхгаузен вывел меня на генеалогическую судьбу герцогов Брауншвейгских-Люнебургских в той ее части, которая связала императора Великой Римской империи Рудольфа II, Шекспира и русского императора, несчастного Иоанна Антоновича. Мы уже упоминали письмо Ратленду, посланное в январе 1612 года секретарем Скривеном, где он сообщал о смерти в Праге Рудольфа II – Рудольф умер на руках Юлия Брауншвейгского-Люнебургского, автора пьесы «Винцентий Ладислав». Говорилось и о том, что Август Брауншвейгский-Люнебургский мог быть прообразом Горацио, друга Гамлета – у меня в этом нет сомнения. И о его книге, о разного вида тайнописи [235], титульный лист которой раскрывает в картинках историю авторства Шекспира. Принц Август был на коронации короля Иакова, его дальняя родственница (средний Брауншвейгский дом, жена Юлия Брауншвейгского) была родной сестрой жены короля Иакова и короля Нидерландов Кристиана, у которого летом 1603 года гостил в Эльсиноре Ратленд в качестве посла нового английского короля. Там Ратленд видел знаменитый гобелен, на котором вышиты все норвежские короли, что нашло отражение в «Гамлете». Гобелен этот и сейчас там висит.