(В то время вместо «j» часто писалось «i».) Имена авторов стихотворений, приложенных к портретам, представляют собой зеркальную конфигурацию: Бенсон Джон – Джонсон Бен.
Это бесспорное указание, что издатель тома поэзии замыслил надоумить читателя, что тот видит перед собой не простую гравюру, а зеркальное изображение портрета Дрэсаута. Тогда все становится на свои места. Еще раз сравним портреты: во-первых – зеркальный ракурс; далее, рука с лавровой веткой соответствует правой руке на портрете 1623 года, там и там рукав с узким крылышком, тогда как рука с широким крылышком, на которую Дрэсаут натянул второй правый рукав (вторая пишущая), у Маршалла плотно укутана плащом, значит, вторая пишущая рука упразднена. Таким образом, на сборнике пьес у Шекспира две правых – пишущих – руки, а на сборнике стихов – одна, что соответствует действительности: у пьес два автора, у стихов – только один. Поэтические произведения Ратленд подписывал общим псевдонимом. Они так прекрасны, что никому и в голову бы не пришло, что написаны они Бэконом. А вот собственные пьесы второго десятилетия этим псевдонимом подписывать было нельзя: вдруг подумают, что и они написаны в творческом содружестве с Бэконом: вдруг и они «fruits of our mutual good will» – «плоды нашего общего благоволения», или, вернее, общей доброй воли.
Таким образом, оба портрета Шекспира (1623 и 1640 годов) – криптограммы, теперь прочитанные, что сводит на нет незыблемость Первого Фолио, одного из двух козырей стратфордианцев. Титульный лист указывает на двух авторов пьес. Ими были, согласно нашей теории, граф Ратленд и Фрэнсис Бэкон, лорд Веруламский. Участие Бэкона – это участие Учителя, который долго ведет ученика – сначала за руку, потом чуть подстраховывая и наконец отпускает на свободу. И еще одно дополнение. Кто-то из исследователей, я не могла найти в своих записях, кто именно, обратил внимание, что один из портретов Бэкона ракурсом, очерком головы и камзолом зеркально соответствует портрету в Фолио. Мне и самой бросилось в глаза сходство, но я побоялась даже мельком об этом упомянуть, пока не наткнулась на мнение специалиста.
Великий Набоков был тоже антистратфордианец. Он написал истинно гениальное стихотворение о загадке Шекспира. В нем нет и намека, кого Набоков мыслит Шекспиром, напротив, последние строки утверждают, что тайну поэт унес с собой безвозвратно: Откройся, бог ямбического грома,
стоустый и немыслимый поэт!
…
Нет! В должный час, когда почуял – гонит
тебя Господь из жизни, – вспомнил
ты рукописи тайные и знал,
что твоего величия не тронет
молвы мирской бесстыдное клеймо,
что навсегда в пыли столетий
зыбкой пребудешь ты безликим, как само бессмертие…
И вдаль ушел с улыбкой.
Но в статье «The Play’s the Thing», недавно опубликованной в «Спектейтере» [257], ее автор Джудит Фландерс приводит вот такие слова Набокова (абзац с цитатой начинает статью, привожу ее в своем переводе): «Имя его меняется как Протей. Он на каждом повороте рождает сомнения… Сырым утром 27 ноября 1582 года он – Shaxpere, а его будущая жена – Whateley of Temple Grafton. Но через пару дней он – Shagsper, а она – Hathaway of Stratford on Avon. Кто же он? William X, хитро состряпанный из двух левых рук и маски. Кто еще? Тот, кто сказал (и не однажды): “Слава Бога – прятать вещи, а слава человека – отыскивать их”». Последнее предложение – бесспорная аллюзия на Фрэнсиса Бэкона. Это его любимое библейское выражение, что отмечается всеми исследователями, в нем ему слышался призыв доискиваться тайн, сокрытых в природе. Значит, Набоков тоже подумывал о Бэконе как о возможном авторе шекспировского наследия. В этих последних строках стихотворения меня особенно занимает фраза «Твоего величия не тронет молвы мирской бесстыдное клеймо». Почему Шекспиру грозило бесстыдное клеймо молвы? Что виделось Набокову, когда на бумагу ложились эти строки? Может, и здесь есть весьма заметный намек на Бэкона? Будучи в Нью-Йорке, я говорила с самыми, пожалуй, крупными нынешними стратфордианцами: Дэвидом Скоттом Кастеном, редактором третьей серии Арденского Шекспира, и профессором Колумбийского университета Джеймсом Шапиро. Американцы работают в потрясающих условиях. У профессора университета отдельный кабинет, все стены заставлены книгами, за которыми мне надо ехать в лучшем случае в Библиотеку иностранной литературы или Ленинку, а в худшем лететь в Вашингтон или Лондон – на самом деле это лучшие варианты. Так я летала в Фолджеровскую библиотеку, чтобы работать с книгой «Аргенис» Джона Барклая (1625), а в Лондон – с книгой того же автора «Сатирикон Юформио» (1603)
257
«The Spectator». 21 August 2004. Р. 34. Материал найден и передан мне уже после того, как книга была написана и находилась в стадии редактирования, профессором МГЛУ В.К. Ланчиковым, за что большое ему спасибо.