У Пушкина есть переложение этой молитвы, написанной меньше чем за год до смерти, в июле 1836 года:
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольных бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв.
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Возможно ли, чтобы ростовщику Шаксперу пришло в голову написать такое переложение такой молитвы! Мог ли он молиться этой молитвой? Одного этого достаточно, чтобы раз и навсегда покончить с этим позором – считать стратфордского лихоимца великим Шекспиром. Пока русский народ совсем еще не обуржуазился, он должен одним из первых вымарать из истории культуры столь вредоносное заблуждение.
Но вернемся к словам Пушкина о характере гения, который обыкновенно простодушен и с великим характером, всегда откровенным. В сонете 66 есть такая строка: «And simpleTryth miscalde Simplicitie». Смысл ее – отсутствие лукавства в человеке зовется в его подлое время глупостью. Из всех существующих переводов ближе всех к английскому тексту перевод Сергей Степанов: «И искренность, что кличут простотой». У Маршака: «И прямоту, что глупостью слывет». Смысл здесь другой: говорить людям в глаза то, что думаешь, считается глупостью. «Simple truth» совершенно не то, что «прямота». Эта строка Шекспира близка по смыслу к словам Пушкина: талант простодушен, простодушно говорит, что думает.
И это простодушие (искренность у Степанова), говорит Шекспир, толпа почитает глупостью. Для Шекспира и для Пушкина «бесхитростность, простота – добродетель». Эта же черта упоминается еще в одном сонете – 138 (написан до 1599 года): When my love swears that she is made of truth,
I do believe her, though I know she lies,
That she might think me some untutored youth
Unlearned in the world’s false subtleties.
Переводы теряют эту черту, которую, по мнению Ратленда, видит в нем его невеста. Мы не знаем, задевает ли его эта черта. Скорее всего, нет. Судя по тому, как она здесь излагается: «не обученный мирскому подлому лукавству» – дословный перевод четвертой строки. Вот как переводит этот сонет Маршак:
Когда клянешься мне, что вся ты сплошь
Служить достойна правды образцом,
Я верю, хоть и вижу, как ты лжешь,
Вообразив меня слепым юнцом.
То же у Степанова:
Меня юнцом зеленым мнит она,
Но это мне нисколько не обидно.
А вот что пишет английский комментатор к четвертой строке: «“the…sublteties” – the crafty and deceptive stratagems of the majority of the world…» [117].
Перевожу определение шекспировского слова: «лукавство и лживость, черты, присущие большинству человечества».
Значит, дело здесь не в том, что возлюбленная считает его просто зеленым юнцом, она еще видит в нем отсутствие лукавства, которым «живет большая часть мира». А Пушкин нам объяснил, что гениальным поэтам лукавство вообще не свойственно.
Вот такие потери случаются при переводе емких мыслью стихов гениального поэта.
Столь же индивидуален и гений Шекспира, ни с кем не спутаешь. И столь же прекрасны его стихи. Сочинения его делятся на два периода: первое десятилетие – полный жизнелюбия, озорства тон чистых комедий, героическая (с вкраплением комического) поступь исторических хроник – поистине «Amorfus», по понятиям сэра Филипа Сидни. Словом, пушкинское мировосприятие. И второе десятилетие: после страшных казней, завершивших куцее восстание Эссекса, первые пять-шесть лет убийственно мрачное восприятие мира, отразившееся в великих трагедиях. Между ними переходный период: мелодраматические комедии, точнее даже драмы, написанные еще до восстания Эссекса. Последние же пьесы – как постепенно утихающий шторм. И, наконец, «Буря». Вначале взбесившаяся стихия, валы, гонимые нездешней силой, а венчает все покойное колыхание морской пучины, куда канула, простив всех, чудная книга, рождавшая два десятилетия гениальную поэзию. Так что групповая гипотеза отпадает сама собой.